Голод

      Как бы Эрике ни хотелось одиночества, которое бы стало для неё после случившегося на вечеринке настоящим спасением, освобождением из чудовищного плена злостного похитителя, домой пришлось ехать вместе с Мелани, всё на том же экипаже, даже музыка была прежней. Один плен превратился в другой. Вот почему Эрика так ценила хорошие манеры — если соблюдаешь этикет, не приходится мучительно избегать неприятных тем, жалеть о сказанном или сделанном, раздумывать над тем, как загладить вину. А опрометчивые поступки, дурные слова, пошлость и грубость в общении — бесконечный лабиринт, из которого нет выхода.       — Ну ты что, дуешься? — Мелани непрерывно говорила, пока Эрика в смятении наблюдала за вечерним пейзажем за окном. — Да ничего такого не произошло: ребята вряд ли хотели тебя обидеть, правда-правда. Чарли же объяснил, что шутит, просто шутит, — а он такой, шутки у него бывают странные, и характер взрывной. Но, вообще-то, он может себе позволить: мы просто его знаем и не обижаемся, а ты…       Эрика не понимала, зачем сестра в принципе что-то говорит, зачем пытается вести себя как обычно — только пытается: громкий голос и беглость речи выдавали её. Вдруг зло подумалось, что и слушать это тяжело — иногда правда лучше помолчать. Слова — они должны быть значимы, обдуманны. Только тогда они обернутся силой, станут оружием, сделают тебя непобедимым. А когда слова не заканчиваются, когда они нужны, чтобы скрыть неискренность, — в этом случае они выдают слабость.       — Мелани, — прервала её Эрика и измученно посмотрела на сестру: лицо той тоже, под стать словам, было испуганным и жалким. — Пожалуйста, хватит, не нужно ничего объяснять. Просто скажи: почему ты так себя вела?       — «Так» — это как? — дерзко спросила Мелани и обиженно поджала губы.       Стало ясно, что диалога не случится и искренности ждать не стоит.        — Зачем притворялась, что поведение Чарли тебе нравится? Я тоже плохого не хотела — только помочь.       — Притворялась? Говорю же, он всегда так себя ведёт. И я помогать не просила. Или тебе захотелось показать себя перед… новым знакомым? — Она многозначительно, лукаво улыбнулась, и Эрика побледнела.       Примерно то же она чувствовала, оказавшись прямо перед уходом с вечеринки перед Чарли: будто её оценивали сверху вниз, готовились вынести приговор. Эрике померещилось, что Мелани видит её насквозь, что всё в Эрике выдаёт то, что было между ней и Адрианом, — чем бы оно ни было, как ни называй. Руки и каждая складка на одежде выдают касания, блузка сохранила его запах, глаза — то, как на Адриана смотрела Эрика, и то, как он смотрел на неё в ответ, уголки рта — каждое сказанное слово, а губы — первый поцелуй, рвение, с которым она к нему потянулась.       Она словно вернулась в тот момент, когда всё окончательно пошло не так. Понимание, что этот момент стал общим достоянием, уничтожало её.       — Угадала, — ухмыльнулась довольно Мелани. — Я, правда, погорячилась, сказав, что он кого-то соблазнит: Адриан слишком скучный для этого. Очень правильный мальчик — хотя даже он вот что сегодня устроил. Ты, похоже, добилась своего: привлекла внимание. Не знала, что ему понравится такое.       — Мелани, я совсем этого не хотела, — взяла себя в руки Эрика. — И до сих пор считаю, что Чарли вёл себя ужасно — не думала, что такое возможно, что у тебя такие знакомые. И не нужно терпеть его поведение.       — Знаешь что? — Мелани помрачнела и сложила руки на груди. — Я тоже совсем-совсем не думала, что приглашу тебя на вечеринку к друзьям, а ты сразу покажешь, как они тебе неприятны. Тебя несколько лет не было, ты ничего не знаешь ни обо мне, ни о них, а уже делаешь выводы о том, кто как себя ведёт, и пытаешься всех научить, и меня в первую очередь, как надо жить. И удивляешься, почему это все — и я — недовольны.       Эрика с обидой посмотрела на неё, выпрямила спину и отвернулась обратно к окну. Ей было горько: то ли из-за того, что сестра оказалась права и сама Эрика перегнула палку с обвинениями («Ты злая, злая девчонка»), пришла в чужую сказку со своими канонами, то ли потому, что Мелани всеми силами оправдывалась, врала и пыталась не видеть проблемы, а она очевидно, абсолютно очевидно существовала.       Оставшуюся дорогу они ожидаемо ехали молча, а дома быстро разошлись по спальням. Эрике и не хотелось говорить — все слова были исчерпаны, — но уже в комнате злость вдруг сменилась отчаянием. Вечеринка, ухмылка Чарли, бунтарское поведение Мелани вдруг померкли — все они стали зловещим предзнаменование приближающегося завтра. Портрет. До момента новой встречи с Адрианом осталось несколько часов.       Эрика не переставала думать о том, что произошло вечером. Вспоминая об эмоциях — смущении, растерянности и стыде, бесконечном стыде, — она словно переживала их снова. Теперь желание забыть обо всём укрепилось, стало ярким, вспыхивающим, истеричным. Но если и отказываться от портрета, нужно обсудить это с родителями — пусть они всё устроят. Она принялась обдумывать, как это могло бы произойти, и осеклась.       Ещё вчера Эрика легко представляла себе этот разговор. Подобрала конкретные слова, представила определённую интонацию, свою вежливую полуулыбку и чуть склонённую голову, робкий голос. Услышала, что говорят родители и как ведут себя, как расспрашивают, что случилось, как понимающе кивают. А теперь поняла: это лишь фантазии. На деле она не имела представления о том, как с ними поговорить, что сказать. Эрика так привыкла быть далеко отсюда, в закрытой школе, где или делишься проблемами (да не было тогда таких проблем!) со сверстниками и наставниками, или справляешься с ними в одиночку, так привыкла быть без родителей, что теперь не знала, каково быть с ними, каково обо всём им рассказывать. Они были так беззаботны дома, столько шутили — её проблемы не впишутся в их жизнь.       И что она скажет?       «Адриан ужасен: у нас с ним не может быть ничего общего». Но это была неправда, а обманывать не хотелось.       «Я больше не хочу, чтобы меня рисовали». Она хотела.       «Потому что меня пугает то, что было вчера между мной и Адрианом. То, как произошёл этот первый поцелуй, то, что его увидели». Её пугало — и родители наверняка не воспримут это всерьёз. И сразу показалось, что, скажи она это, разговор станет нестерпим: придётся долго посвящать родителей в каждую деталь, объяснять, что происходило на вечеринке, что она чувствует сейчас, делиться догадками и порывами глупого сердца…       Впрочем, приди Эрика к Адриану, придётся участвовать в чём-то столько же невыносимом: она предвкушала долгое, изматывающее молчание, неловкие паузы, оправдания. И теперь она была вынуждена выбирать меж двух зол, меж двух стыдов: выдержать долгий разговор с мамой и папой или долгую сессию рисования портрета.       Эрика коснулась нижней губы, вспомнив, как Адриан вчера её обнимал, как требовательно прижимал к себе, и, почти почувствовав вчерашний трепет, тут же убрала руку. Здесь Мелани права: это Эрика поцеловала Адриана. Не потому, что подалась его чарам, а потому, что…       «Доступная».       Чарли справедливо обвинил её. Она это сделала, потому что это вдруг показалось уместным, хотя на деле уместным было бы не терять хладнокровия, сохранять лицо, не давать никому и шанса подумать о себе плохо. И обвинять во всём Адриана, который так…       Он был так добр. Так мудр. Так застенчив. И так хотел её защитить. Почему-то — она не понимала причины. Надо ли было портить всё, торопя события? Дурная натура уже проглядывала и грозила показать себя полностью, и когда Адриан узнает эту натуру, когда правда о её испорченности выйдет наружу, когда узнает, почему на самом деле она уехала в закрытую школу и как её истинная сущность влияет на неё… Захочет ли он иметь с ней хоть что-то общее?       — Эрика?       Она подняла глаза от чашки с горячим шоколадом и рассеянно посмотрела на папу.       Час ночи, два часа… Не верилось, что прошлый вечер существовал, что время прошло так быстро. Утро наступило, вот он, тот миг, к которому она готовилась — сначала предвкушала, потом опасалась, — который пыталась спланировать. И в этот самый миг, когда было пора заговорить, она поняла, что сказать ей нечего. Эрика так и не решила, что делать.       — Старшая дочь не пришла, так что под удар попадаешь ты. Как там прошла вечеринка? Хорошо провели время?       — Судя по тому, что кто-то не дошёл до столовой, вопрос риторический, — сказала мама.       Эрика покосилась на пустующий стул. На завтрак Мелани правда не спустилась, но легче от этого не стало: оказавшись с родителями один на один, Эрика ощутила ещё сильнее, насколько они далеки друг от друга — и кто знает, разделили их больше несколько лет не дома или всего одна ночь, единственная тайна. Или же близость к родителям зависела от Мелани? Вот кто всё это время был дома, рядом, вот кого легче любить, несмотря на короткую юбку и ночные увеселения. Может, не поладь Эрика с ней — не поладит до конца и с мамой и папой?       Эрике было странно, что теперь в её жизни есть то, о чём не знают родители, — и не мелочь, а нечто по-настоящему важное. А ведь у Мелани тайн должно быть намного больше — или она легко расскажет о том, что случилось вчера? Выдаст ли Эрику? Упомянет ли алкоголь, взятый тайком из бара главного министра, скандал с Чарли, чуть ли не драку того с Адрианом?       «Она промолчит или начнёт оправдываться, как вчера».       — Да брось, — отмахнулся папа, не переставая наслаждаться вафлями с яичницей — сейчас он водил отломленным куском по тарелке, щедро пропитывая его сливочным соусом. Другая рука зависла в воздухе и ловко удерживала только большим и указательным пальцами чашечку крепкого кофе — горячий шоколад папа пил не слишком часто. На жену и дочь он сейчас смотрел мало — наверное, потому и не увидел заминку Эрики. — Они слишком рано вчера вернулись: если подумать, стыдно так рано заканчивать веселиться, ладно в моём возрасте. Я бы за такое время ничего не успел — или я недооцениваю современную молодёжь?       Ответа он, впрочем, не то чтобы ждал — вместо этого папа сделал большой глоток кофе.       — И правда, — согласилась мама. — Помню, как приехал вчера экипаж: признаться, Эрика, на твою сестру (и на Чарли) это не похоже. Ты так хорошо на них повлияла?       Мама тоже спрашивала о вечеринке только из интереса: она была увлечена травяным чаем и целой миской йогурта с овсяными хлопьями и ягодным пюре, украшенным сверху дорожкой из свежих персиков и молотых орехов. И снова родители, как будто передавая друг другу чувства, были на одной волне: наслаждения прекрасным завтраком, утром, летом, обществом семьи. Только вот теперь Эрика подумала, что её настроение совершенно не сходится с их: они вдвоём, на своей волне, — отдельно, а она, в одиночестве, — отдельно. Вот и подтверждение: зачем занимать их глупыми проблемами? Какая-то вечеринка, которая пошла не по плану, неуместные шутки, насмешки, ссоры, крики Клэр — зачем им в этом разбираться? Пусть проблемы занимают их на работе — скандалов и драмы и там хватает.       — Всё хорошо, — коротко ответила Эрика, чувствуя бессилие от того, что приходится недоговаривать. — Я не привыкла ложиться поздно, вот мы и приехали раньше.       В каком-то смысле она не соврала: вечеринка кончилась, ссора с Чарли быстро оборвалась, а Мелани не сидела рядом, игнорируя её, отпуская смешки или же удостаивая брезгливого взгляда, — разве это плохо? Да и кто знает, во сколько она бы приехала, если всё прошло так, как в мечтах, — может, вернулась бы до полуночи, а Мелани её поддержала?       «Мелани поддержала» — это даже звучало нереалистично. В Волшебном мире были гигантские разумные растения, умеющие предсказывать будущее; женщины, приносящие клятву местному дьяволу, чтобы преисполниться и посвятить себя колдовству; подростки, проникающие к ним из другого мира; волшебная пыльца, которая двигала кареты, и магия, питающая энергией телефоны и планшеты, — но невероятнее всего казалось наладить отношения с сестрой.       — Звучит неуверенно, — засомневался папа. — Но если вечер правда прошёл хорошо, то, возможно, твой режим тоже ненадолго…       Вафля стремительно кончалась (не то что запас папиных шуток) — за этим столом только Эрика ела сдержанно, почти не обращая внимание на вкус. И всё же родители не слишком ей поверили — Эрика сама понимала, что о Прусте несколько дней назад она говорила с большим энтузиастом.       — Я не буду пропадать ночами, не переживайте, — успокоила она.       А в голове в это время были кокетливые интонации Мелани, слова сестры о том, какими должны быть чувства, и размышления о побеге из дома к возлюбленному.       А в голове было то, что Эрика говорила о разумном подходе к любви, был страх показаться вульгарной, неправильной, и было то, как она вела себя вчера с Адрианом, — и эти две картинки никак не сочетались между собой.       Было тревожное опасение, что Эрика себя совсем не знает. Что грязь внутри сильнее — и вот она и есть её настоящая суть. А если так, то как она могла быть уверена в том, что говорит сейчас правду?       — Хотелось бы верить, — сказал папа.       Затем завтрак подошёл к концу — Мелани так и не спустилась, а Эрика так и не заговорила о портрете: только ограничилась вежливыми фразами, когда родители спросили, готова ли она, и попросили обязательно рассказать потом подробности. И Эрика поняла: она создала сейчас целый круг лжи — об отношениях с Мелани и её друзьями, об Адриане, о том, что она чувствовала на самом деле, том, что ждёт её в будущем (стыд и неловкость). Бесконечная цепь, которую не разорвать. Вот о чём Эрика думала, пока наряжалась в заготовленное платье, пока ехала в галерею и улыбалась сотруднику, который провожал её в зал, прося подождать.       Вот и всё. Они неизбежно встретятся сегодня, здесь, через десять минут, минуту, секунду, мгновение. Ей будет странно, стыдно, неловко и впервые нечего сказать, впервые молчание станет Мраком. Внутри Эрика понимала, что ничего плохого не произойдёт, что сессия рисования портрета так или иначе завершится, что наступит вечер и момент, когда она поедет домой, но в то же время казалось, что вся её жизнь завершится именно во время встречи с Адрианом.       А галерея вокруг существовала как ни в чём не бывало, жизнь посетителей вокруг продолжалась, но люди вокруг и смотрительницы словно бы время от времени косились на Эрику, зная, что она испытывает, что скрывает, и стыдя за это. Эрика вгляделась в полотна: они, напротив, не осуждали и только мудро, поддерживающе смотрели на неё, зовя погрузиться в вечность.       Она смотрела на картины и слышала, как шелестит трава, чувствовала порывы тёплого ветра и аромат полевых цветов, холод каменных стен замков и жар костров, ощущала трепет, любуясь портретами матери с младенцем и влюблённой пары. Со временем лучше не играть — не замедлять, проживать каждый миг как можно полнее, не пытаясь его остановить. Но мгновения, запечатленные на полотнах, всё же стоило увековечить.       Волнение ослабло — Эрику утешило само время, приласкали его объятия.       Утешил чужой труд, длящийся днями и ночами; потраченные на холсты и краски купюры; сомнение в таланте, убеждённость в ничтожности — и воодушевление от найденного вдохновения.       Утешили руки — шершавые, суховатые, испачканные краской, с натёртостью на указательном пальце правой руки. Бережно притянули к себе, коснулись подбородка, как обычно касались кистей.       Руки…       Справа от неё послышались шаги.       Словно руки Адриана.       Мир искусства выпустил её, сжалился, наваждение спало.       Только вот…       Он в воспоминаниях, в мыслях, на каждом полотне…       Он…       Эрика медленно повернула голову направо. Адриан стоял рядом и застенчиво смотрел на неё.              Вечеринки у себя дома Чарли проводил не первый раз: во время них особенно хорошо было видно, как на самом деле подростки относились к нынешней власти. Если обычно они привыкли изучать биографические сведения о многочисленных чиновниках и слышать, что относиться к тем нужно сугубо уважительно, что это опора всего королевства, то на вечеринках Чарли некоторые вели себя так, будто это был совсем не дом главного министра и правой руки короля. Всё же такой дом не должен видеть столько выпивающих и зажимающихся по углам молодых людей (то ли дело другие министры). Поэтому факт того, что здесь жила уважаемая семья, пусть её уже сложно было назвать семьёй, все предпочитали игнорировать — иначе бы вечеринки превратились из весёлого сборища в некий клуб, где ведут чинные беседы исключительно о великом.       В общем, на вечеринках случалось всякое — благо, и Адриан мог найти себе здесь более-менее спокойное занятие и подходящую компанию. Но вот чтобы все перессорились и разошлись раньше, а тем более чтобы они с Чарли разозлились друг на друга… Такого ещё не случалось — вплоть до вчера. Разве что нечто подобное несколько раз только готовилось произойти — но постоянно везло. А вот вчера везение кончилось, и чаша терпения — у всех бокалов и бутылок вина, у всех окон и дверей дома, у гостиной и столовой, у каждой спальни, статуэтки и картины, у каждого сервиза, а вслед и у каждого гостя Чарли и у него самого — переполнилась.       Когда той же ночью и утром — эти мысли преследовали его — Адриан думал о случившемся, то пытался понять, что его так злило, и обнаружил в итоге один интересный момент. Чарли обвинил во всём Эрику, но сам Адриан совсем не связывал её с ссорой. Эрика ассоциировалась с улыбкой и лучезарными глазами, плавными движениями и нежным голосом, очаровательными шутками, воздушным платьем… Злился ли он, что Чарли, как тот утверждал, оказывал ей знаки внимания? Что она, возможно, отвечала ему? Какая глупость! Вот уж чем она не была увлечена весь вечер, так это Чарли.       «Это всё он, — злился Адриан. — Это из-за него она ушла, это из-за него я так себя чувствую. Как Чарли мог так говорить с ней, как мог просто дотронуться до неё, так грубо себя вести…»       «Это всё я, — огорчался Адриан. — Я зря… Я всё сделал зря, абсолютно всё сделал не так. Зря не предугадал, что Мелани возьмёт её с собой, зря опоздал, зря первым не вмешался, когда Чарли начал это позорное представление с Мелани, зря не поговорил с Клэр, зря защищал Чарли перед Эрикой (какой дурак!), зря занудствовал, зря показал, что разозлился, зря… зря не сдержался и поцеловал её».       В глубине души он понимал, что гложет его нечто другое, не настолько очевидное, но особенно разочаровывающее. В центре переживаний оказывался Чарли, который в последний год всё больше знакомился с разными девушками, флиртуя чуть ли не с несколькими одновременно, который всё больше рассказывал о тех, с кем бы он пошёл на свидание, без стыда комментировал их внешность. На всё это Адриан смотрел снисходительно: считал, что это временный этап, а любовь требует осознанности, к которой друг ещё придёт. Постепенное знакомство, узнавание, взвешенное решение стать парой, совсем лёгкие первые чувства… Но состояние Адриана в последние дни мало походило на осознанность: в голове всё смешалось. Поцеловать девушку на второй же встрече, коснуться её колена, разглядывать её — как поспешно и вульгарно… Его смущало и выводило из равновесия, что он, внутренне осуждая и не понимая Чарли, вдруг оказался, по сути, таким же. А ещё больше раздражало, что он не хотел быть таким же, как его друг, что, оказывается, не гордился и не восхищался им так, как требуется восхищаться друзьями.       — Ты какой-то сам не свой. — сказала мама утром. — Хочешь поделиться?       В этот момент ему вдруг открылась новая истина — такая, какая может быть удивительной только для ребёнка и подростка: у его родителей была личная жизнь, были чувства, была молодость, были юность и опыт. Он знал это и прежде, но здесь понял особенно ясно, окончательно. И конечно, была у них и часть жизни, скрытая от его глаз, пусть любопытных, зорких, но всё же не умеющих увидеть всё, что есть в мире. У его родителей не было идеального жизненного пути: они не знали, что им предначертано, не знали, что должны полюбить друг друга и стать родителями, а было у них только наитие, только порывы и риски — ради всего, что им нравилось и было дорого. Возможно, они переживали то же, что и он сейчас, не зная, как им поступить, и путаясь в чувствах. Эта часть скрывала все секреты их жизни, и, узнай их Адриан, родители перестали бы быть для него таковыми. И теперь у него тоже появлялась такая часть жизни, только его личная, не для чужих глаз: часть, которая могла бы разделить их.       — Волнуюсь из-за сегодняшнего, — не выдержал Адриан. — Ты же помнишь, что я рисую… мисс Сорроу?       — Кажется, Эрику, да? — Адриана удивило, как легко она произнесла это имя. — Помню. Так это из-за портрета? Послушай, у тебя замечательно всё получается. Её родители, конечно, люди… интересные, но, думаю, они в любом случае будут довольны.       — Не говори плохо про семью Сорроу, — нахмурился Адриан и рассерженно отвёл взгляд.       Мама удивлённо посмотрела на него и чуть отклонилась назад.              — Я и не сказала, — спокойно пожала она плечами. — И не подумала. Но я всё-таки подольше с ними знакома — вот у меня и появилось своё видение. История со школой их дочерей… Конечно, это всё былое — и сугубо их личное дело.       — С какой школой? — Адриан на секунду забыл и о волнении, и о стыде. — Той, откуда вернулась Эрика? Или с нашей?..       — Нет, я имела в виду школу, где девочки учились раньше, — сказала она медленно, будто удивляясь, что он не понимает, о чём речь.       По маме было видно, что продолжать эту тему на слишком хочет — Адриан должен был сам знать эту тайну, никто не будет его в неё посвящать.       — Впрочем, неважно. Ты хотел о чём-то поговорить?       — Так нечестно! — воскликнул Адриан нетерпеливо. — Я даже не понял, о чём ты.       Она мягко улыбнулась.       — Наверное, лучше спросить саму Эрику — а то вот-вот обвинишь меня в сплетнях. Так что?       У мамы был ласковый и вежливый взгляд — сразу верилось, что она выслушает и поможет советом. Всё-таки он не мог утаить всё, что томилось у него в сердце, — не хотел пока отдаляться, не хотел делать из мамы и папы незнакомцев и не хотел становиться таковым для них сам. Будто поделиться — его долг.       — Мам, — начал Адриан вкрадчиво, решив, что пока не будет рассказывать обо всех деталях, хватит и одного вопроса. — Так вышло, что мы с Эрикой уже виделись на этой неделе… Как поступить, если подозреваю, что неправильно вёл себя?       Мама помолчала — казалось, вот-вот её лёгкая улыбка превратится в широкую и озорную, такую, какую можно получить, только оказавшись на цветочном фестивале в Королевстве лилий или бросив все рутинные дела и устроив тур по барам и клубам Рокового королевства. Улыбка была бабочкой, неторопливо порхающей у щёк и носа, — протяни и поймаешь, и заразишься этой улыбкой. И всё же мама не заулыбалась шире, и Адриан, со страхом ожидая догадок и насмешек над его симпатией, понял, что ничего такого она не скажет.       — Поговорить с ней, — только и посоветовала мама. — Сказать, что тебе неловко, что просишь прощения — если чувствуешь, что виноват, конечно. Но я не знаю, что ты натворил такого и какой она человек.       «Внеземная».       — Она… очень милая, — сдержанно сказал Адриан и почувствовал, как к щекам подступает тепло. Или ему это только почудилось из-за волнения?       — Значит, она поймёт, — повела правым плечом мама и посерьёзнела: — Я на самом деле не слишком верю, что ты сделал нечто ужасное, но то, что ты хочешь всё исправить, уже хороший знак. И вообще… — Она протянула руки и мягко положила ладони на его плечи. — Ты у нас с папой такой мудрый и чуткий: ты можешь на себя положиться. Поэтому не ищи правильный ответ — поступай, как чувствуешь. Интуиция тебе поможет.       Адриана это поражало: она была уверена в нём больше, чем он сам. Один из удивительнейших парадоксов жизни: порой ты сам себя не знаешь и не понимаешь, порой с тоской думаешь о том, что, раз так, и тебя до конца никто не поймёт. Но некоторые могут просто сказать: «Я понимаю», «Ты молодец», «Ты сможешь» — и ты им поверишь и не захочешь разбираться, правда ли это. И Адриан почувствовал прилив сил — слова мамы стали для него амулетом. Только он и вселял в Адриана уверенность, когда тот наконец-то оказался перед Эрикой.       Он подбирал слова, спешил найти её в зале, а когда нашёл, увидел, что она с любопытством изучает картину — словно и забыла, что скоро у неё появится собственный портрет. Впрочем, он бы на её месте тоже хотел бы забыть о себе и всём, что с собой связано. Если бы не он, она не попала бы в неловкое положение вчера. А теперь… теперь он не знал, как с ней поздороваться: они всё ещё играют или… Можно ли говорить с ней на «ты»? Или после вчерашнего это будет ещё грубее?       «Поцеловал и теперь решил, что всё дозволено».       Пока Адриан размышлял, Эрика заметила его и повернула голову в его сторону. Обычно Адриан замечал, что разбирается в эмоциях окружающих, да и остальные говорили так же, но теперь он едва мог посмотреть на Эрику в ответ — не то что полностью понять, что она чувствует. Она смотрела на него то ли нежно (давай, льсти себе больше), то ли растерянно, то ли со страхом, который неясно, что обозначал. Или это были впечатления от ценнейшего полотна Аврелии Пирс, на котором девушка, стоящая спиной к зрителю, отчаянно протягивала руку юноше — или уже мужчине? — находящемуся вдали и освещаемому кровавой луне? Зрелище, одновременно очаровывающее и ужасающее. Или всё вместе?       «Поступай, как чувствуешь».       «Чувства меня и подведут».       — Привет, — сказал он наконец, неуверенно улыбаясь и косясь на картину. — Ты давно ждёшь?       Он со страхом ждал, что она ответит ему злым взглядом, что ответит ему неохотно и резко. И сразу спохватился: если Эрика думает о нём плохо, она никогда не озвучит свои мысли — он сможет только почувствовать неприязнь. И неясно, что из этого хуже.       — Привет. — Адриану показалось, что прозвучало скорее вежливо, чем дружелюбно. — Совсем нет, я только что пришла.       — Что ж, хорошо.       Он будто ждал подходящего момента для откровенного разговора, но тот всё не наступал — существуют ли вообще эти самые подходящие моменты?       — Ты готова? — нашёлся Адриан.       — Конечно. Я ждала. Мы будем… — Эрика огляделась и аккуратно продолжила: — …прямо здесь?       — Нет, конечно, — пожалуй, слишком бодро ответил Адриан. Ему было радостно, что пока не приходилось говорить о скандале на вечеринке, встрече на балконе и завершившейся игре, но в то же время он чувствовал, что обсуждали они совсем не то, что нужно. — У меня здесь своя мастерская, небольшая, правда… Пойдём, я покажу тебе.       Шли они в молчании, напоминавшем застывшую на холсте краску. Адриан шёл чуть впереди, делая вид, что его увлекают просторные залы, полотна, случайные посетители и неслучайные истории, приведшие их в галерею, и сама дорога в мастерскую. Иногда он переводил взгляд на Эрику: она рассматривала экспонаты и коридоры служебных помещений, двери вокруг — должно быть, всё здесь, такое привычное для Адриана, хотя и до сих пор вызывающее у него тёплые чувства, было для неё совсем в новинку, а лестница, ведущая к помещениям для работников, казалась порталом в другой мир. Он ловил это робкое любопытство и трепет к тому, что сам так любил, но тут же отворачивался.       Наконец-то они пришли, и Адриан распахнул перед Эрикой дверь, пропуская её вперёд.       — Проходи, пожалуйста. Здесь мы и будем рисовать.       Мастерскую он готовил всё утро: подготовил материалы, поставил длинную кушетку и стул напротив мольберта. Родители, когда обустраивали комнату, повесили здесь несколько других картин для вдохновения, принесли светильники и свечи, сухоцветы, чайный сервиз и вазы — совсем высокие и грубо сделанные и маленькие, расписанные узорами, — Адриан размышлял, понадобится ли что-то из этого для портрета. Обычно здесь царил небольшой беспорядок, но сегодня Адриан подошёл к обустройству со всей серьёзностью и теперь взволнованно ждал реакции Эрики.       Эрика прошла вперёд, коротко осмотрелась и обернулась к нему, встряхнув длинными волнистыми волосами.       — Это всё… твоё? — с восхищением спросила она.       — Да.       Волнение оставалось, и всё же с Адриана как проклятие сняли: да, наверное, мастерская была неидеальна — не настолько просторная, без окна, мольберт был не самым большим, здесь часто царил небольшой беспорядок, — но он искренне любил это место и немного гордился им, поэтому разделить эту любовь с кем-то считал высшим подарком. Похоже, Эрика не была настроена строго — или она (это выражение теперь постоянное крутилось у него в голове) «проявляла тактичность»?       — И ты ещё говоришь, что ненастоящий художник, — мягко упрекнула Эрика. — Мастерская вполне реальна.       — Если ты выходишь на сцену, то не становишься сразу актёром: зрителя не обмануть. Может, это всё попытка притвориться?       Эрика задумалась.       — Если долго притворяться, то что-то реальное в итоге всё равно получится. Я всего лишь хотела сказать, что, наверное, здорово, когда есть место для творчества. Своя комната, да?       Впечатлённый, он кивнул — почему-то вообще каждое её слово, каждый жест, каждая мысль восхищали его, как не восхищали слова и поведение других людей. Он чувствовал себя ребёнком, который познаёт мир и всё находит удивительным.       — Да, здесь мне повезло, — признал с готовностью Адриан.       Раньше он думал (а теперь стыдился этих мыслей), что у всех отношения с родными такие, как у него. Ему искренне казалось, что все могут поговорить с родителями о чём угодно, что все проводят время с родителями вместе, что родители всегда интересуются увлечениями детей и делают всё возможное, чтобы эти увлечения никуда не исчезли из их жизни, чтобы искра дара непременно пробудилась и разгорелась — не просто мимолётной, опасной вспышкой, а ровным красивым пламенем. А позже понял: всё совсем не так. Он смотрел на своих одноклассников и видел, как те постоянно ссорятся с родителями, как хотят что-то сказать и испуганно замолкают, как невольно грустнеют, когда речь заходит о семье. Он видел, как те скрывают увлечения, не получают поддержки — и ему казалось это дикостью, настолько, что сложно поверить. Адриан вспоминал Чарли, который по меньшей мере (а сколько всего ещё крылось в его душе!) стыдился, несмотря на положение, семьи…       Чарли. Опять он вспомнил об этой чудовищной ссоре. Хотелось обвинить его, конечно, — побыть снисходительным. Но не бывает, что дурное поведение появляется просто так — и вот уже хотелось посочувствовать Чарли, похлопать по плечу и сказать, что не принимает его поведения, но верит в него и понимает, почему так выходит.       Адриан вдруг перехватил взволнованный взгляд Эрики и понял, что даже нахмурился.       — Прости, — сказал он поспешно и вернулся к теме родителей и творчества. — Я правда не всегда думаю о том, как мне повезло, не всегда понимаю, что для меня сделали нечто особенное. Родители специально освободили комнату, когда узнали, что я решил рисовать.       — Приятно, когда семья такая. Хотя я, конечно, не знаю всего до конца, может быть… Но у тебя очень хорошие родители.       Эрика опустила глаза, и Адриан увидел, как она растеряна. Его как под дых ударили: он понял, как, должно быть, её вежливые слова не соотносятся с тем, что она чувствует внутри — она что-то недоговаривала, чуть мялась, робела. А он… Сконцентрировавшись на своих переживаниях, он забыл о самых простых вещах. И что с ним творится? Откуда эта рассеянность?       Адриан никак не мог найти момента, чтобы заговорить о вчерашнем или хотя бы предложить ей присесть. Может, начни он разговор сейчас, она смутится ещё больше? Или совсем уйдёт? Он снова подумал о родителях, об утреннем разговоре с мамой, о тепле её поддержки. Но родители не могут решить за него всё — придётся разбираться и самому тоже. Только вот как, с чего начать?       — Присаживайся, пожалуйста, — поспешно предложил Адриан, быстрым шагом подходя к ней ближе, и указал рукой на кушетку и стулья. — Там, где тебе удобно.       Эрика сделала несколько шагов и оглядела комнату снова, но уже по-другому, цепко, внимательно. Рассмотрела букеты, вазы, статуэтки, прошлась взглядом по мебели.       — А где мне лучше расположиться? У тебя уже есть идея?       Господа Сорроу позволили ему самому выбрать материал, локацию, позу, фон. Ещё в начале недели Адриан планировал, что обдумает это на выходных, но ничего так и не вышло. А теперь он и вовсе был в растерянности и хватался то за одну идею, то за другую. Нужно, чтобы в портрете было что-то особенное, чтобы он сразу передал характер…       Конечно, Адриану хотелось изобразить нечто потрясающее, невообразимое. Такое, чтобы каждый тут же понимал, насколько его работа хороша, чтобы господа Сорроу не просто остались им довольны, а непременно сказали: «Это выше всяких похвал и превзошло все наши ожидания». Чтобы ему самому понравился результат. Чтобы родители, вспоминая портрет, гордились Адрианом и подмечали его одарённость. И конечно, чтобы Эрика не разочаровалась. Адриан сам не знал, почему его всё это так тревожит: вряд ли кто-то ждал от него больше, чем он мог сделать. Все понимали: он лишь начинающий. Но что это за картина, если она не вызывает эмоций? Возможно, именно поэтому он так и беспокоился: отчаянно хотелось чего-то стоить.       Наконец он кивнул на кресло с невысокой спинкой около мольберта. Рядом, на широком столе, где уже стояли краски, пиалка с водой и палитра.       — Ты можешь сесть напротив, здесь красивый свет. Или, может, у тебя самой есть идея? Может, ты бы хотела позировать у окна, например, или… — Он невольно поднёс палец к подбородку, потирая его, и огляделся, снова перебирая в голове идеи.       Эрика, не став спорить, прошла к креслу и присела, правда, на самый край.       — Я такая глупышка, — улыбнулась она чуть смущённо. — Совершенно не подумала об этом… Я даже не в жемчужных серёжках.        — А у меня здесь нет горностаев, поэтому…       «Зато у тебя есть дивная полуулыбка, которая бы тоже всех очаровала». Но это он решил не говорить. Эрика помолчала и вдруг рассмеялась, не сдержавшись.       — Знаешь… — Адриан тоже чуть смутился, но решил не обманывать. — Я тоже. Имею в виду, что готовился, конечно, но последние дни были такими…       Разговор сам собою сворачивал не туда.       — Да, — согласилась Эрика. — Да, понимаю. Верю, что ты готовился. Значит, будем разбираться вместе.       — Сейчас что-нибудь придумаем, — заверил Адриан. — Но хочу, чтобы тебе было удобно — возможно, нужно будет встретиться… ещё раз.       Эрика замерла. Он заметил, как напряглись её плечи.       — О… Если нужно, то конечно.       — Постараюсь недолго — нарисую быстрый портрет, а потом, может, поработаю над деталями — если ты сама захочешь, — поспешил успокоить её Адриан, и ему показалось, что это сработало. — Видишь, я выбрал акварель, если ты не против. Обычно пишу маслом, но это действительно получилось бы дольше. К тому же… Так не хочется, чтобы портрет был чопорным и строгим.       — Таким, какие висят в огромных мрачных особняках, где водятся привидения и где прячут на чердаке безумных жён?       Адриан испытывал особый трепет и восторг, когда понимал такие её реплики-загадки. Словно они говорили на своём языке (то же он чувствовал и вчера — вчера, вчера, снова оно, снова вечеринка и балкон), словно опять вели личную игру, сквозь робость и стеснение, — и почему без игр никак не получалось?       — Именно таким, — подтвердил Адриан кивком. — Ты же не такая? Не строгая?       Он ожидал быстрого ответа «нет» и улыбки, но Эрика не улыбнулась. Наоборот: задумалась, чертя что-то пальцем на подлокотнике кресла.       — Сложно ответить. В школе казалось, что совсем нет. А теперь вдруг начала думать, что да, именно такая. Сужу я всех строго.       Адриан пожалел, что об этом спросил, — и как он не подумал? С другой стороны, вот его спасение — самое время поговорить о вчерашнем, они почти к нему приблизились. Но что-то он был совсем не рад этому спасению. К некоторым вещам никогда достаточно не подготовишься, будь то создание картины или же откровенный разговор.       — Знаешь. — Адриан сдержал порыв обнять её, поддерживающе коснуться плеча или пальцев. Только подошёл поближе, пододвинул к креслу стул и сел, наклонившись к ней. — В строгости, наверное, нет ничего такого. Кому-то её не хватает. Я вот тоже строгий. Но, по-моему, строгой тебя сложно назвать. Ты же сама как акварель — я вижу так. Я имею в виду, что…       Он замешкался, думая, что снова оказался на какой-то грани, что перебарщивает с чувствами, но не успел закончить.       — Адриан. — Эрика повернулась к нему и подняла глаза. — Я так не могу. Мне слишком неловко за вчерашнее. Я не знаю, что на меня нашло и почему я так себя вела, точнее, подозреваю, но… Ладно, это неважно. Я лишь хотела узнать, не обидела ли тебя. Скажи, пожалуйста, если я что-то сделала не так: вчера или во вторник. Или, может, прямо сейчас…       Адриан выслушал её с удивлением — меньшее, чего он ожидал, так это того, что она станет извиняться. Он не понимал, за что именно Эрика пытается попросить прощения.       — Подожди, — прервал он её, приподняв правую руку и выставив вперёд ладонь. — Я и не думал, что ты винишь себя. Это я хотел поговорить и извиниться. Что Чарли такой… дурак, что он всё это устроил, что наговорил всякого и Мелани, и Клэр, и тебе.       Эрика смотрела на него, округлив глаза, а он всё говорил, и ему становилось и хуже от того, насколько это правда, насколько искренне, и в то же время лучше, что вот, наконец, он это сказал и теперь всё решится.       — А больше злюсь на себя. Что рассердился и показал это, что не защитил Мелани раньше, а, получается, оставил это тебе, что почти устроил драку. А потом, когда мы остались вместе… Я, наверное, сделал что-то лишнее.       — Адриан… — сказала изумлённая Эрика. — Совсем нет.       Поток слов иссяк, и теперь Адриан чувствовал пустоту, хотя она и была правильной. Их глаза встретились, на секунду установилась абсолютная тишина — такая, которая обычно наступает перед важным моментом.       И тут он мог бы попросить прощение чуть не за самое главное, за то, что его так смущало, что делало похожим на Чарли, что показало его истинную сущность и вдруг обнажило чувства, — за то, что позволил себе слишком много, что проявил излишнюю нежность на балконе, за прикосновения, за внезапный и смелый поцелуй, в конце концов. Но вместо этого он тихо сказал:       — Ты знаешь, не хочется себя обманывать. Мне вчера было здорово с тобой, и я ни о чём не жалею.       Эрика спрятала лицо в ладонях и помотала головой. Неоднозначный жест — даже не «мне тоже», но Адриану показалось, что это хороший знак. Сказал он всё точно верно — никого не обманул.       — Творец… — пробормотала Эрика и отняла руки от лица. Она собиралась то ли рассмеяться, то ли расплакаться. — Не знаю, что теперь сказать, но мне сейчас так легко стало. Спасибо тебе: я очень рада, что вчера ты оказался рядом.       — Значит, всё хорошо? Мы всё решили? — с надеждой спросил Адриан.       Он протянул Эрике правую руку, она протянула свою, и он сжал её пальцы. В знак… как минимум в знак примирения и того, что теперь рисовать портрет точно станет проще.       — Мне ещё будет над чем подумать, — неопределённо сказала Эрика и успокаивающе улыбнулась. — Но я хотя бы буду помнить — и стараться поверить, — что ни в чём не была виновата.       — Ни в чём, — горячо заверил её Адриан и всё-таки чуть нахмурился: в голове всё понемногу складывалось, он начинал понимать, чего ещё она могла стыдиться. — С тобой всё в порядке.       — Спасибо, — снова тепло поблагодарила она, не выпуская его руки. — Но я бы, конечно, не хотела, чтобы ты ссорился с друзьями из-за меня.       — Эрика, — решительно сказал Адриан: он заставил себя вернуться к этой теме, хотя о Чарли говорить не хотелось, — это совсем не из-за тебя. То, что ты оказалась рядом, не означает, что ты виновна — так можно обвинить любого из нашей компании. И может, мы давно должны были поссориться — просто сложилось так, что это случилось вчера. Мы с Чарли всегда были из разных миров, но я только вчера понял насколько. Может, ты вообще была права и нам с ним не по пути.       — А я, наоборот, подумала, что погорячилась: я зря решаю, с кем общаться Мелани, с кем дружить тебе. Меня восхитило то, что ты принимаешь Чарли… — Адриана забавляло, как она моментами подбирает слова и говорит то, что кто угодно бы уже сказал прямо и грубо, вежливо и деликатно, — таким, какой он есть. Не нужно выбирать между мной и им.       Ему хотелось коснуться губами её тёплых рук, но он сдержался.       — Знаешь, — продолжила Эрика. Сейчас она опустила взгляд, и Адриан засмотрелся на длинные ресницы и несколько локонов, выбивающихся из-под шляпки, — Все эти сюжеты про выбор между девушкой и другом, про борьбу за одну женщину — ужасная банальность. Только кажется, что это романтично, но на деле необходимость делать выбор будто бы обесценивает чувства и рушит хорошее. Нужно уметь договариваться и прощать. Счастливые истории требуют этого.       Адриан усмехнулся. Насколько счастливая их история? Кто из них с Эрикой — второстепенный герой? Есть ли вообще «Адриан и Эрика вместе» — или они встретятся только на миг? Действительно ли хоть что-то решает Автор, как думает эта девушка перед ним?       — Ты хочешь, чтобы я помирился с Чарли?       — Знаю, что ты и сам собирался это сделать, — заявила Эрика смело, и локоны взметнулись вверх, когда она быстро подняла голову. — А я тогда поговорю с сестрой — попытаюсь.       — Хорошо, — ответил он. — Ты всё-таки слишком добра, слишком. Но я согласен.       Адриан ещё раз провёл ладонью по её сложенным вместе рукам и медленно поднялся.       — А теперь начнём?       — Конечно.       Сейчас плечи Эрики были расслаблены, руки не сминали нервно юбку, глаза смотрели спокойно, а на губах застыла полуулыбка — всё наконец-то выяснилось и шло как нужно.       — Ты всё-таки что-то придумал?       Адриан бегло осмотрел её. До этого ему хотелось запечатлеть чуть ли не каждую деталь: обязательно нарисовать шляпку с лентой, маленькие жемчужинки серёжек, передав их мягкий блеск, прорисовать складки платья, особенно выделить перо на шее, и, может быть, расположить рядом букет цветов — цветы, цветы, везде они, — обязательно изобразить колечки на тонких пальцах, так, чтобы (он представлял, что эта картина обязательна побывает во всех галереях мира, почти забыв, что это лишь семейный заказ) каждый почувствовал, насколько сокровенно их прикосновение. А теперь понял, что это, как бы оно ни дополняло образ, не самое важное, что ему хотелось бы видеть в итоге.       — Я кое о чём попрошу тебя.       — Да?       — Сними-ка, пожалуйста, украшения: шляпу, кольца, браслет — и, если тебе несложно, перо тоже.       Эрика с сомнением посмотрела на Адриана — должно быть, она не знала, что он в целом обратил внимание на подвеску.       — Я доверяю твоей идее, но… зачем? Ты хочешь, чтобы…       — Чтобы портрет получился простым. Чтобы ничего не отвлекало внимания от взгляда и выражения лица — это же и есть самое главное.       Она всё же начала снимать кольца с пальцем, потом положила на столик рядом шляпку, пригладив волосы. Адриан в это время, взбудораженный идеей, взволнованный, направился к мольберту.       — Я редко снимаю перо, — сказала Эрика, будто предупреждая о чём-то. — Без него непривычно.       — Насколько я знаю, книжные клубы за это не осуждают. Для тебя это важно, да? — с пониманием спросил Адриан. Он в это время мельком начинал изучать материалы и выбирать кисть — нужна тонкая, но не слишком, и не ошибиться бы с оттенком краски для кожи.       — Не осуждают, но да. Раньше я про это не думала, но при школе открыли книжный клуб — несколько раз у нас проходили занятия по основам притворства. Нам рассказывали и про эквилибрианство, и про тех, кто верит в других богов, но притворство мне ближе всего. Почему-то зацепило — мне нравится думать об Авторе. О том, что есть Путь Героя и многим предстоит его пройти — в этом есть какая-то загадка, и в то же время это делает жизнь понятней и проще.       Адриана прежде такие мысли мало занимали — он больше думал о том, что кроется в душах окружающих и какие возможности скрывает собственное воображение, что таится в глуби его души, чем о том, что ему уготовлено — а может, и нет — заранее, о связи с Реальным миром и о человеке, который однажды его придумал. Но Эрика рассказывала с таким воодушевлением, что Адриан окончательно убедился, насколько это интимная для неё тема — она вряд ли говорила о ней со всеми подряд. И ему понравилось, как честно, с достоинством, без стеснения она поделилась с ним размышлениями.       — Я понимаю, о чём ты, — сказал Адриан. — Это вызывает у меня уважение.       — Но перо всё равно нужно снять? — хихикнула Эрика. Чем дальше, тем лучше настроение было у обоих, тем легче они себя чувствовали.       — Да. — Адриан повеселел следом за ней: как же хорошо. — Понимаешь, если мы оставим перо, смысл картины немного изменится — оно будто бы станет центром. Получится, это самое главное, что я хочу написать. Будто рисую идеальную девушку с идеальными помыслами. А хочется, чтобы зритель сам понял, какая ты.       Эрика потянулась к шее. Перо легло рядом со шляпкой и другими украшениями.       — Чтобы картина была глубже, я поняла.       — Если Автор так значим, он тебя не оставит в любом случае, — добавил Адриан, довольный, что его услышали и поняли.       — Играешь с сиренами, — усмехнулась Эрика — в тоне промелькнула лукавость, чертовщинка. И правда, уже не настолько идеальная, всё живее и открытее с каждой секундой.       Она наконец-то устроилась: теперь Эрика сидела с безупречно ровной спиной, сложив руки на коленях и смотря прямо на него.       — Вот так подойдёт?       — Да, отлично. — Он, вспомнив кое о чём, встал, нажал несколько кнопок на планшете и тут же вернулся обратно. Зазвучала тихая мелодичная музыка. — Надеюсь, ты не против. Придётся сидеть где-то пару часов.       Эрика не возражала.       — Так даже лучше.       Адриан взял кисть, подвинул ближе палитру и набрал немного краски. Ещё секунду назад казалось, что едва он сядет за мольберт, как картинка начнёт появляться перед ним чуть ли не сама собой. Вдохновение уже захватило, уже подсказывало, какой картина выйдет в итоге, но, он знал, оно бывает так обманчиво… Может, зря он не сделал эскиз карандашом? Правильно ли предполагает, как верно смешать оттенки? Вдруг всё, что он придумал, — это абсолютно не то, что нужно?       — Давай, просто начни творить, — подбодрила Эрика, заметив, как Адриан медлит. — Я верю, что всё получится, а вера — вот что заставляет чудеса случаться. Звучит наивно, но так и есть.       — Я обещал вчера, что сделаю всё возможное. Но твои родители — главные заказчики.       — Главные. Но что они тебе сделают?       — Напишут разгромный отзыв в газете? — Адриан заулыбался, поняв, как это звучит, и театрально запричитал: — Это ужасно, мои репутация и карьера будут под угрозой.       — Да-да. А скорее, родители станут опускать саркастичные комментарии о картине каждый раз, как будут проходить мимо, — подхватила Эрика. — Но обязательно будут извиняться и говорить, какой ты хороший человек и как ты славно постарался.       — Они так говорили?       — Плохого я точно ничего не слышала. Так что давай, я в предвкушении. Если что, скажу им, что это такой стиль и всё так, как и задумывалось.       Творческие сомнения так просто было не развеять — это была цена за путь, который он выбрал, цена, которую ему предстояло заплатить самому, — но всё-таки ему действительно стало легче. Адриан провёл несколько линий на листе, постепенно намечая контуры силуэта. Сегодня, несколько раз услышав, что в него верят, он чувствовал себя главным героем этой истории — счастливее его не было никого.       Вечером Адриан выглядел гораздо более воодушевлённым, чем утром: он, довольный тем, как здорово всё шло с портретом, как много всего они обсудили за эти несколько часов с Эрикой (и как чудно она улыбалась — то ли воображаемому зрителю будущей картины, то ли самому Адриану), как выглядел результат, успел ещё и поговорить с посетителями галереи, рассказав им о новых экспозициях и поделившись мнением о некоторых полотнах, с особым удовольствием проехался на омнибусе, уже дома поинтересовался делами экономки, которая тут же стала рассказывать, какую замечательную книгу сейчас читала, и выпил чашку сладкого шоколада с овсяным печеньем. От родителей его настроение не укрылось: они, вернувшись к вечеру из галереи, то и дело, как показалось Адриану, многозначительно переглядывались — мама наверняка рассказала отцу про сегодняшнюю «модель» и беседу утром. Правда, ничего лишнего у него всё равно не спрашивали — они были не из тех родителей, что, едва завидев рядом двух детей противоположного пола, начинали умиляться и решали обязательно женить их позже. И здесь Адриан снова уверился, как ему повезло.       Единственное сейчас омрачало его настроение — мысль, что с Чарли они так и не помирились. Адриан и не думал, как они будут с этим разбираться и будут ли, но теперь, после разговора с Эрикой, ему самому хотелось, чтобы этот день стал освобождением от всех проблем. Так или иначе помириться придётся: им предстоял ещё год учёбы в одном классе — не злиться же друг на друга всё это время.       На сообщение в Чарли ожидаемо не ответил — Адриан гадал, это из-за ссоры или из-за неких срочных (летом-то?) дел. Ответа на звонок тоже пришлось дожидаться, но наконец Чарли сжалился — или не совсем.       — Ну что такое? — только и пробурчал тот в трубку.       Почему-то даже сейчас, даже после такого чудесного дня в голову Адриана лезли всякие гадости, и этот тон только всё усугублял. И вроде бы Чарли не должен за вчерашнее вымаливать прощение, а с другой стороны, в глубине души Адриан хотел именно этого: конечно, должен, как иначе. Должен хоть немного стыдиться, хоть немного раскаиваться.       — Чарли, — начал Адриан, очень постаравшись собрав всю волю в кулак, — не прикидывайся. Нам нужно обсудить вчерашнее.       — Не особо-то я хочу говорить.       Адриан прокрутил в голове разговор с Эрикой, вспомнил слова об умении прощать и бессмысленности вражды, об Авторе, о важности дружбы. Преисполнился верой в добро. Затем вернулся назад, и в памяти всплыли ужасные слова Чарли, его крики, то, как он схватил Эрику, как насмехался над Мелани. Убедился, что Чарли его этим раздражает. Вернулся к словам Эрики. Убедился, что Эрика, должно быть, святая. И к Чарли. Усомнился, что оно того вообще стоит.       — Полагаю, если я скажу «хорошо, я тебя понимаю и даю время подумать над своим поведением», ты меня проклянёшь?       В трубке послышался глухой смешок.       — А ты всё-таки догадливый.       — Ладно, хватит уже. Так не может продолжаться вечно. Давай, приезжай, всё обсудим. Я не буду занудничать, обещаю.       То ли последняя фраза настолько впечатлила Чарли, то ли он передумал, чтобы его уговаривали, то ли в нём проснулась всё-таки совесть, но он согласился и уже меньше чем через час сидел в спальне Адриана, развалившись в кресле.       — Знаешь, — сказал Чарли хмуро и скрестил руки на груди. — Ненавижу вот эти моменты, когда приходится извиняться. Ты явно хочешь, чтобы я попросил прощения, мне этого делать не хочется, и ты это знаешь, но как же, правила поведения того требуют. Я знаю, что ты злишься, ты знаешь, что мне не особо-то стыдно. Всё всем и так ясно, почему нельзя этот этап пропустить?       — Я и слова сейчас не сказал, — заметил Адриан, но Чарли мигом считал строгость в его голосе.       — Хотел сказать — разницы-то?       — Что ж, раз ты сам можешь во всём разобраться, то хорошо… С вас пять тысяч, — сыронизировал Адриан.       Чарли смерил его хмурым взглядом и всё же рассмеялся.       — Тебе нечем меня удивить, ты же знаешь. У меня такое дома каждый день.       Теперь помрачнел Адриан.       — У тебя проблемы с отцом?       — Отец… Да нет, он в последнее время весь в делах, весь в работе. Так, бросит короткое замечание и уйдёт — как и не было. Спасибо, что беспокоишься, — бесцветным тоном проговорил Чарли.       Адриану начинало это надоедать.       — Ты тоже, знаешь… — поморщился он. — Говори, раз уж пришёл. Всё это я мог и по телефону услышать. Необязательно извиняться. Но хоть скажи, почему ты на меня злишься? Почему вообще хоть на кого-то злишься?       — Потому что я всего лишь хотел хорошо провести время — как и обычно. И почему тогда… — Чарли хватал ртом воздух, пыхтел и попеременно открывал и закрывал рот, видимо, думая или как бы сказать то, что хотел, помягче, или как сильнее уколоть. — Вы все меня выбесили вчера. Всё выбесило.       — Никто вчера не хотел тебя задеть и обидеть. И я… — нашёлся Адриан. — Я вообще-то на самом деле восхищаюсь тобой, и я всегда был рад, что ты мой друг, что ты познакомил меня с остальными.       — Подожди… чего-о? — протянул Чарли ошарашенно, округлив глаза. Он подался вперёд и упёр ладони в обивку кресла.       — Конечно.       — Перестань! — воскликнул Чарли. — Ты же — и я это сейчас скажу не для того, чтобы обвинить тебя…       Адриану стало особенно интересно, что последует дальше: обычно ничего хорошего после подобных предупреждений ждать не стоило.       — Ты же хотел исправить меня, — заявил Чарли и развёл руками, как бы показывая, что абсолютно прав и с правдой не спорят. — Или, точнее, пожалеть, доказать себе же, насколько ты добрый, проницательный и всё остальное, а заодно показать это всем вокруг. Ты смотришь на меня свысока. И вчера это только подтвердилось: у тебя наконец-то появился шанс стать выше.       — Точно не хочешь обвинить? — с сомнением спросил Адриан — вопрос был больше риторическим. — Почему думаешь, что я обманываю тебя?       — Хочешь задобрить, — пробурчал Чарли.       — Вчера тебя задобрить не пытались, и тебе это не понравилось.       Адриан почти рассмеялся, но сдержался: он понимал — Чарли нужно выговориться, пусть таким способом. Хуже, чем вчера, вряд ли будет, это в любом случае.       — Вот так сложно, уж простите. Я это просто знаю — ты привык быть хорошим во всём и ко всем. Ну и что сделать? Я смирился с этим — мы же друзья.       — А меня ты разве не хотел изменить — так, чтобы я полностью стал частью твоей «банды»? — спросил Адриан. — Или представить меня остальным как трофей, сделать одолжение?       Чарли угрюмо взглянул на него.       — Не знаю, что там у меня в голове было, я не такой профессор, знаешь ли, как ты, — такой, который копается во всём: хм, а почему же я это сделал? А почему же он сказал так, а я ответил вот так? Давайте разберёмся! — Он прищурился и поднес руку к подбородку, сделав вид, что сильно размышляет о чём-то.       Адриан почему-то этому не верил. Ему казалось, что Чарли думает намного больше, чем говорит, — и тревожит его тоже намного больше.       — Я привёл тебя, чтобы отблагодарить, — не знал, как сделать это по-другому. Потому что, когда мама ушла, ты единственный не распускал никаких слухов или не смотрел на меня с противным сочувствием. Мне понравилось, что наконец-то хоть кто-то толковый рядом, хотя я до сих пор не понимаю, как ты всё это делаешь, как слова находишь, как поддерживаешь — типа тебе сколько лет уже семнадцать, что ты размышляешь, как дед? И я люблю, когда в моей компании классные люди… Фу, не вынуждай меня всё это говорить! Ты это и так знаешь.       Адриан улыбнулся — торжествующе, но его действительно это трогало. Особенно то, что Чарли сказал это сам.       — Знаю. И не обманываю — только как тебе это доказать, не знаю. Ты сейчас делаешь вид, что тебе стыдно, что мы друзья, просто потому что так сложилось. Но я не хотел ничего исправлять в тебе — я сразу увидел что-то, что мне понравилось. Ты вообще-то умный очень и интересный — бываешь. А иногда устраиваешь… вот такое, — выделил последние слова Адриан. — Но я это тоже в тебе принял. Ты поражаешься, что я, как ты говоришь, проницательный, а я тому, насколько ты лидер, у тебя это словно в крови. Может, я завидую, что у тебя всё так выходит здорово с девушками. Что правда им нравишься — хоть ты и невыносимый иногда. Я так легко не умею…       Чарли замолчал — будто одновременно и соглашался, и не хотел признавать это вслух. Будто снова не решался сказать: «Да если б не вечеринки, все бы меня, якобы избалованного, умненького, прилизанного сынка богатого отца просто бы уничтожили. И не веди я себя так, никакая девушка ко мне бы не подошла». Правда, Адриан и так всё это понимал — и ничего не ждал.       — Вчера у тебя всё замечательно получилось, — многозначительно, но без поддёвки сказал Чарли.       — Чарли, я не… — И снова Адриан возвращался к вечеринке, прокручивая в голове свои действия. — Хорошо, я знаю, почему ты разозлился, предполагаю. Но это так странно — даже говорить. Я и не думал соперничать с тобой, и ни у кого не было никакого злого умысла, никто не хотел тебя обмануть — тем более она. В это ты веришь?       — Будто ты не знаешь. Хорошим отношением к себе и любовью легко манипулировать. Завоёвываешь чьё-то доверие или влюбляешь в себя человека, а потом можно управлять им как угодно. Я это постоянно вижу — чувство, что только такое и бывает. И всё уже — оно перед глазами: как люди предают друг друга. И то же ожидает и меня. — Чарли смотрел куда-то неопределённым взглядом. — Откуда мне знать, что это не оно? Что ты не ждёшь момента обмануть меня? Что девушки не думают о том же? Как вообще этому научиться — верить и любить друг друга? Я когда-то знал, что всё это существует, а сейчас понимаю, что не уверен. Сегодня есть — завтра нет. Может, и пытаться не стоит?       Адриан оторопел: он не подозревал, что откровения начнутся в принципе и что это случится настолько внезапно. Ответа на вопрос Чарли он не знал: для Адриана любовь существовала, и проверять тут было нечего. Любовь он наблюдал постоянно, в разных формах: романтическую, дружескую, к дому, к новым знаниям, к Автору, к миру, к семье, наконец. Не было ни дня, когда бы он засомневался, например, что родители друг друга любят или что он любит их. И что тут ответить? Нужно любить и верить друг другу — как это ещё объяснить? Та вещь, которую понимаешь сам и на своём опыте: услышишь от других — подумаешь, что это глупость; познаешь сам — откроешь одну из главных тайн жизни, любой, в любом мире.       — Конечно, стоит, — сказал Адриан. — Случается всякое, но нельзя же вечно бояться и всех подозревать. Тогда у тебя совсем никого не останется рядом однажды. И думаю, если соберусь тебя предавать, мне станет стыдно и я позову тебя в гости разбираться.       — И правда, — пробормотал Чарли с ухмылкой и снова облокотился спиной о спинку кресла. — Кого я подозреваю… Какой-то ерундой занимаюсь. Мне вчера хотелось внимания, вот и всё. Я думал, мы с тобой побольше поговорим. А то ты всё рисуешь и рисуешь…       — Да, я нудный и думаю об образовании, — улыбнулся Адриан почти гордо. — Но я пришёл вчера, как и обещал. Никто никого не бросает.       Чарли заметно оттаял и снова стал смотреть на Адриана — уже без презрения во взгляде.       — Ладно, — сказал он. — Я дурак. Ты простишь меня?       — Так а зачем мы здесь? Конечно да. И ты меня извини. Мы с Эрикой познакомились ещё во вторник, и она действительно… очень мне понравилась.       Только он это сказал, как понял, что это правда так. Это оно. Симпатия. Или… влюблённость.       — О, какая же прелесть, — с иронией проговорил Чарли и уже серьёзнее констатировал: — И ты ей.       — Ты правда так думаешь? — с запинкой спросил он. — Почему ты…       — Не знаю, наверное, потому что это очевидно. — Чарли сразу оживился и начал загибать пальцы, перечисляя: — У вас были какие-то свои игры и переглядки всё время, она постоянно говорила с тобой, именно с тобой согласилась уйти — и не выгнала тебя с балкона. И ты защитил её перед обидчиком. — Он приложил ладонь к груди. — Передо мной, конечно… Это мне надо будет ещё перед ней извиняться?       — Возможно — только если не как сегодня, — предупредил Адриан. — Но она не злится, как я понял. Если тебе это важно хоть немного, конечно.       — Вроде как простила меня? Хм… Тогда тем более: вы нашли друг друга. Союз, созданный Автором, истинная пара… Я говорил, что девочкам нравятся художники, особенно таким как Эрика.       — Ещё ничего не понятно. Мне кажется, что… — Адриан вспомнил разговор с мамой и неопределённый ответ Эрики: «Мне ещё будет над чем подумать». — Она о чём-то не рассказывает. Но она настолько…       Как только ему приходилось говорить об Эрике с кем-то, он испытывал особый трепет, странную неловкость: будто скажи он о ней что-то приятное, его чувствительность сразу засмеют.       — …настолько учтива, — наконец подобрал он слово. — Она может не сказать, что я ей не интересен.       Чарли ухмыльнулся.       — Ну, вспоминая вчера и то, как она была недовольна моими шутками — тупыми, да, допустим… Что значит «не рассказывает»?       — Сам не могу понять. Судя по всему, что-то связанное со старой школой и тем, почему она уехала. — Адриан упомянул разговор с мамой, и Чарли задумчиво хмыкнул.       — А ты ищешь отговорки, чтобы не быть с ней теперь, или что? Посмотрите на него: как отчитывать меня, так сразу серьёзный и грозный, а тут засмущался. Раз понравилась, то поговори с ней. И вообще, действуй сразу.       Адриан колебался.       — Думаю, это только сделает хуже.       Чарли не сдержался и закатил глаза.       — Да она уже мечтает быть твоей и только твоей, а ты тут устраиваешь! Подарок хоть ты можешь ей сделать, цветы подарить. Или скажи, что она тебе нравится, что ли. И всё, и всего прекрасного вам. А я как-нибудь сам разберусь.       — Чарли, — вдруг сказал Адриан с хитрой улыбкой.       — Так. Снова будешь отчитывать или философствовать о жизни. Ну что?       — Что у тебя с Клэр?       — Хм-м. — Чарли приподнял брови. — Да ничего. Что с ней может быть? Она вчера разозлилась, выговорила мне всё, я выслушал. Может, она была права. Потом всё как-то тоже само решится.       — Она тебе нравится, — уверенно сказал Адриан.       — Кто мне только не нравится…       — Нет, — перебил Адриан. — По-настоящему. И ты ей, — и прибавил со смешком: — Почему-то.       Чарли вяло толкнул его в плечо.       — Опять издеваешься?       — Не так, как ты над ней. Хватит её мучить — поговорите уже. Она знает, что небезралична тебе. Надо только об этом сказать прямо.       Адриан знал, что Клэр и Чарли познакомились ещё давно, до «банды». Родители Клэр были людьми театральными — оба играли на сцене средненького по известности театра королевства. Театр стал успешнее — а заодно успех пришёл и к семье совсем маленькой тогда Клэр — как раз когда на постановки обратил внимание отец Чарли. С тех пор он часто звал её родителей на приёмы и сам бывал у них в гостях, когда там собирались актёры и театралы королевства. Так Клэр и Чарли — девочка, которую строго воспитывали, которая обязана была стать актрисой, но у которой ничего не получалось, и бойкий, умный не по годам мальчик, по которому было видно, что будущее у него великое, — однажды и столкнулись. И родители готовились к браку — пока Чарли не повзрослел и не стал заглядываться то на одну, то на другую одноклассницу. Да и Клэр с возрастом становилась всё более сдержанной, всё больше отстранялась от Чарли. Точнее, она держалась рядом, но по душам они общались мало. Однако Адриан знал: Чарли не было всё равно на Клэр. Стоит ему только побыть честным с собой и перестать опасаться, как всё получится.       — Вот всё-то ты знаешь…       — Это все видят, — настаивал Адриан. — Чарли, ты же сам сейчас размышлял о том, как тебе научиться верить. Клэр ты поверить точно сможешь. Она вчера не просто так сказала всё это тебе. Она ждёт от тебя честного разговора.       — Плохой парень и хорошая девушка из интеллигентной семьи, знакомы с детства… Она наверняка влюблена в него, а он её игнорирует. Какая-то банальность, не думаешь?       — Думаю, — согласился Адриан. — Но иногда прозаичность и простота — лучший вариант. И совсем ты не плохой, говорю же. Клэр это тоже видит.       — У меня доброе сердце, да? — съехидничал Чарли, приложив ладонь к груди.       — Я тебя переубеждать не буду, и не проси.       — И про неё ты тоже просто так сказал, да?.. Тоже мне сваха нашёлся. Не знаю. Она, конечно, красивая. И умная — поговорить с ней точно всегда есть о чём. Посмотрим. Эх, — он посмотрел на Адриана и неверяще покачал головой. — Вот как ты это сделал? Я не собирался тут про любовь философствовать.       Адриан, польщённый, пожал плечами: теперь он убедился, что Чарли больше не злится — тот снова повеселел, начал важничать и иронизировать. Да и сам тоже больше не испытывал обиды и злости — удивительно, как всё просто решилось после двух разговоров, насколько лучше и увереннее он ощущал себя, чем утром. Эрика была права: оно того стоило. Даже казалось, что все проблемы можно решить так — договорившись обо всём, не держа чувства в себе.       — И из-за девушек мы тоже больше не будем ссориться? — улыбнулся Адриан.       — Никогда в жизни.