Голод

      Чарли приехал к Адриану на следующий же день — даже написал, что договорился пропустить важную лекцию у особенно строгого профессора, который на каждом занятии рассказывал одни и те же истории и случаи из практики, но только всякий раз, что удивительно, в новом порядке. С ним была и Клэр, которая тоже отложила дела на потом.       Она уже окончила учёбу и теперь всерьёз увлеклась театральной критикой, часто выпуская остроумные, но дотошные рецензии на постановки местных театров в разных газетах и мечтая о собственной рубрике — да хоть в «Фи-театре», особо ценящем смелых и едких авторов и прямолинейную критику, или в «Труппе», специализирующейся на детективном жанре. Клэр обожала изящные и умные произведения, публиковала статьи в научных журналах и была настоящим знатоком английских романов. Чарли иногда по-доброму, насколько умел, подтрунивал над тем, как это банально — девушка, любимая книга которой — «Джейн Эйр» или «Гордость и предубеждение». Правда, новые тексты у неё выходили нечасто — уже полгода она мало про это говорила, хотя раньше горела исследованиями и фонтанировала идеями и любопытными замечаниями.       Адриан радовался, что Клэр и Чарли поженились: они выглядели гармоничной парой двух интеллектуалов на хорошем счету в обществе. Чарли часто приосанивался, расцветал рядом со своей дорогой «Клэри», хотя об отношениях они говорили мало. Рядом с ней — точно ли из-за неё? — он открылся как человек серьёзный и ответственный. С Клэр же метаморфоз не произошло: она, наоборот, будто стала только более строгой, собранной и в чём-то циничной. И глаза её тоже посерьёзнели — и неясно было, её ли это собственное желание всегда держать лицо, внутренние потрясения, последствия воспитания или влияние Чарли, подчеркнувшего в ней природную жёсткость. Как бы то ни было, Адриану нравилось, что Чарли остепенился и не ошибся с выбором.       Следуя привычке, Адриан бездумно согласился принять их: «Мы приедем» — «Да, конечно». На сердце была только скорбь, он и забыл, кем ему теперь предстояло стать. И потом стало поздно — Адриан не знал, как объяснит друзьям полутёмную посреди дня комнату, бледность кожи, пакеты с кровью на кухне, свою агонию, как поведёт себя с ними: лишь бы не наброситься, лишь бы не наброситься.       В первые недели голод мог быть непредсказуемым. Адриан бросал взгляды на Эрику: они вместе доехали до его апартаментов — взяв ещё несколько выходных на работе, она не хотела уходить, пока он хоть немного не окрепнет. Теперь она хлопотала в гостиной, готовясь к приходу Чарли и Клэр: взбивала подушки, расставляла чашки. Он словно специально испытывал себя, наблюдая за ней: ощутит ли жажду, почувствует ли зов? Но ничего. И вчера тоже ничего не было — или он забыл?       — Зря я согласился, — наконец пробормотал Адриан.       — Они приедут поддержать тебя, — успокаивающе напомнила Эрика, остановившись. — Ты можешь им пока не говорить.       — Всё равно придётся — и лучше они узнают это так, чем от кого-то другого. — Адриан помолчал и не выдержал: — В городе начали говорить?       Эрика странно на него посмотрела, будто считав все его мысли о панике в королевстве, и нахмурилась.       — Не хотела я тратить на новости время утром. Если позволишь, было не до этого.       — Я знаю, — нервно бросил Адриан. — я сам не хочу, но подозреваю, что они уже пишут.       — О вампирах, если ты об этом, я ничего не видела. Пишут разве что о том, что информации мало, комментариев никто не даёт, что это шокировало жителей королевства и что это большая потеря. И что галерея наверняка будет твоей. Ничего, что вызывало бы подозрения и было бы странным. Кроме того, что это о нас…       Адриан судорожно осмысливал сказанное.       — И кто это пишет?       — «Главные новости». — Эрика опустила взгляд.       — Твои родители? — догадался Адриан и сузил глаза.       Она, явно смутившись, кивнула.       — Это не к добру: они любят сенсации, любят, когда говорят именно о них, читают только их.       — Ну же, не стоит так, — попросила Эрика, но сама выглядела взволнованно и мрачно.       — Они довольно консервативны, — заметил Адриан рьяно.       — По сравнению с… — начала Эрика и замерла. Глаза её округлились — будто она подошла к краю пропасти и только заметила её.       «С твоими родителями», — понял Адриан. — «По сравнению с моими родителями». Внутри снова что-то ухнуло, заворочалось, кровоточа.       — Я имела в виду, — продолжила быстро Эрика, — что мы и сами всегда были старомодны, но это ещё мало что значит. Я с ними поговорю. Они всегда были за тебя и никогда вреда тебе не хотели. И никому не хотели. Знаю, что наивно и что я так говорю, потому что это мои мама и папа. Но я в это верю. Сейчас мне, если честно, вообще неважно, что там пишут и кто: давай сначала тебе хоть немного станет проще.       Адриан поражался, насколько чётко и уверенно она всё это проговорила. Никогда в ней не было столько смелости, как в эти дни. Хотелось бы ему во всё так верить, как она, — пожалуй, у него такой веры никогда и не было, и без её веры он мало что смог бы. Даже первый настоящий заказ, который до сих пор висел у Эрики дома, он бы не выполнил. Ему показалось, что горечь чуть поубавилась, что сразу стало легче, что жажды, такой горячей и сильной, больше никогда не будет, что он постепенно начинает нормальную жизнь — так быстро, спустя два дня. И что чувствует себя бодрее; что раз уж Эрика, которой наверняка внутри тоже мучительно больно и тоскливо, как-то держится, то и он сможет. Но всё же, когда Эрика открывала дверь и приветствовала гостей, он не знал, как рассказать о случившемся Клэр и Чарли, будут ли они расспрашивать его и окажется ли он на самом деле готов к расспросам.       — Дружище. — Лицо Чарли выражало такое волнение, какого Адриан прежде никогда на нём не видел. Казалось, уж Чарли всегда найдёт повод улыбнуться. — Как ты тут? Тупой вопрос, конечно.       — Я… — начал Адриан и понял, что говорить не может. В голову лезли только злые мысли или, наоборот, мысли упасть и зарыдать. — Неплохо. Спасибо, что приехали.       Чарли поддерживающе похлопал его по плечам и поджал нижнюю губу. Адриан вглядывался в них — насколько внимательно они изучают его? заметили ли какие-то изменения? Не заметить невозможно — Адриан состоял из беды, он унёс её из дома родителей и принёс сюда, в эту чистую, уютную, аккуратную квартирку, которая никогда не видела никаких печалей. Но было непохоже, что Чарли и Клэр что-то подозревают.       — Соболезную тебе, — только и сказала Клэр — ей, должно быть, тоже было сложно найти слова.       — Это Эрика молодец, — кивнул той Чарли, явно пытаясь разрядить атмосферу — всё ему было неуютно молчать и грустить — Сразу заподозрила что-то, сразу поехала к тебе…       — Пустяки, — сказала Эрика. — Спасибо, что перезвонил.       Чарли покачал головой и поджал губы. В его голосе появилось искреннее сожаление.       — Нет, я дурак, всё равно. Выходные вышли загруженными, я и не подозревал, что… Мне теперь так неловко за вчерашнее, я не думал… И ничего не смотрел и не читал. Ты должен был написать раньше.       Каждый старательно избегал слов «смерть», «родители», «умерли», «новости», «нападение», «трагедия», «горе», хотя Адриан понимал, как их не хватает, понимал, что по-другому и не скажешь. А вроде и говорить ничего было не надо — хватало одной мысли, одной общей боли на всех четверых в комнате.       — Нет, — тяжело сказал Адриан, перебирая пальцами. Он всё отводил взгляд, никак не мог сосредоточиться. — Я бы не сумел. А где вы были в воскресенье?       — Мы… Да нигде, — смутился Чарли: будто действительно был виновен в том, что не предвидел трагедию, а посмел жить обычной жизнью и ни о чём не беспокоиться, разве только о себе и жене. — Учёба, мелкие дела, Клэр куда-то выезжала…       Он покосился на неё, прищурившись.       — Да, — жеманно и с неожиданным вызовом сказала та. — Мистер Трейтор звал нас на небольшой приём, я успела ненадолго. Но ничего такого… Сейчас и правда неловко об этом говорить.       Должно быть, настолько же, насколько на секунду стало Адриану. А смущение и удивление слишком выделялись на фоне несчастья и отчаяния, казались такими неказистыми и неуместными.       — Ах да, — нашёлся Чарли, не уделяя внимания заминке Адриана, и изобразил недобрую, многозначительную улыбку. — Приём. Кто-то засиделся допоздна.       — Знаешь, когда подолгу не бываешь в гостях, все сразу начинают от тебя что-то требовать, — отчеканила Клэр и выразительно посмотрела на него. — Просят рассказать обо всех последних делах и новостях, о быте и соседях, о друзьях и работе. Твой отец очень хотел обсудить мои последние рецензии.       — Не знал, что ему нравится театр.       — Он человек интеллигентный, — коротко ответила Клэр, тоже улыбаясь.       Адриан был не против послушать о том, как те провели выходные: было приятно понимать, что жизнь вокруг продолжалась. Это давало надежду, что он не в кошмаре, что реальность ещё могла быть светлой — пусть не у него. Правда, он уловил между Чарли и Клэр напряжение — будто оба что-то недоговаривали, — но решил ничего не уточнять. Возможно, это было напряжение романтическое — Чарли и Клэр часто словно притягивало друг к другу.       Адриан перевёл взгляд на Эрику, сидящую рядом. Она перевела взгляд на него, а потом слегка улыбнулась под стать Чарли, только совсем не так натянуто, и спросила у того:       — Как же ты не поехал вместе с Клэр? Ты теперь избегаешь общества совсем? Мечтаешь уехать в деревню и жить там вдали от двуличия и суеты? И написать книгу о пользе простой жизни и работе на шоколадных фабриках и в пекарнях?       Чарли хмыкнул и заметно расслабился, повеселев.       — Я-то? Жаль: я слишком мало знаю о производстве шоколада и кондитерстве. Но не думал, что ты, — он посмотрел на Клэр чуть благосклоннее, и её взгляд тоже потеплел, — поедешь без меня.       — Поверь, было бы больше вопросов, если бы никто из нас не поехал.       — Ну, — Чарли приподнял левую бровь, — так неинтересно. Неужели мы бы не сделали вид, что слишком увлечены друг другом, чтобы приехать?       — Какой же ты лис.       Они склонили лица друг к другу, смотря друг на друга с хитринкой. Воцарилась пауза, означающая, что обстановка уже не так накалена и что все настроены благосклонно. И всё благодаря Эрике.       Адриана восхитило это, ярко, искренне, прямо как каждый раз восхищало до позавчера, до новой главы жизни. Он благодарно и восторженно посмотрел на неё.       Сложенные на коленях пальцы, платье до пола по фигуре, глубокий взгляд, бледное лицо и нежные губы.       Ему это нравилось.       Как же это нравилось монстру — и как ему не нравились любые добрые намерения…       Венка на запястье. Тонкая венка на запястье.       Мгновение. И всё.       Глаза Адриана расширились, он вцепился пальцами в диван.       И шея, едва заметные вены на белой, красивой шее.       Адриана словно погрузили в транс. Казалось, он слышал, как шумит кровь в венах. Жажда жгла, она обхватила удавкой горло.       Адриан тяжело поднялся с дивана. Кровь, ему срочно нужна кровь. Во рту появился терпкий вкус.       — Адриан? — тихо спросила Эрика. И отшатнулась, почти вжавшись в спинку.       — Эй, ты как? — взволнованно спросил Чарли.       — Простите, — бросил Адриан, встал, пошатываясь и тяжёлым шагом направился к кухне.       «Лишь бы не наброситься, лишь бы не наброситься».       В гостиной что-то говорили, но он не слышал, пока судорожно доставал стакан, пока, оглядываясь (лишь бы не заглянули в кухню, лишь бы не заглянули, тогда всё пропало), искал начатый вчера пакет. Он вылил остатки крови в стакан и начал жадно пить. Мыслей не было — только паника, только желание утолить голод. Только позже, оскалившись и уставившись на него пустыми глазами, пришло отвращение: к самому себе и к этой животной поспешности насытиться, к тому, что посмел поверить, что мало что изменится; что сможет как ни в чём ни бывало поговорить с друзьями. Монстр внутри издевался: «Забыл про меня? А я не исчез».       — Адриан, — звали из гостиной.       Даже Эрика не посмела подойти к нему и узнать, всё ли в порядке.       Он коснулся кончиками пальцев нескольких пролитых капель крови, поднёс их к губам и провёл рукой по подбородку, представляя, как всё его тело заливает кровь. И вспоминая воскресенье: как мало, как странно мало было крови, как искусно убийца — его сородич — вонзил клыки и выпил всё до последней капли, пока Адриан, чувствуя мучительную боль, лежал рядом, не в силах больше пошевелиться, не в силах кричать. Было бы честнее, будь весь дом в крови — чувствовалось нападение именно так.       И тут пришло новое чувство, которого не было вчера, которое посещало его редко, к которому он не привык, которого он, если быть честным, боялся, — злость. Он посмотрел на пустой пакет, окровавленный стакан, и ему захотелось смахнуть всё это со стола, услышать звук бьющегося стекла — «Да пошло оно всё».       Он грубо и небрежно вытер рот и подбородок рукавом, пачкая рубашку, сделал несколько шагов и остановился в проёме, встречая ошарашенные взгляды — и только Эрика смотрела с горечью, виновато, бессильно. Жажды не было, монстр, кажется, ушёл — пока. Душу — если у него она ещё была, у такого чудовища-то, — затопила тоска.       — Адриан, у тебя... — изумлённо сказал Чарли и обвёл рукой лицо. — Ты нормально себя чувствуешь?       — Автор, — выдохнула Клэр. Она всё поняла.        Чарли посмотрел на неё, на молчавшую Эрику и, наконец, на Адриана.       — Я должен был догадаться, — выдохнул он.       — Да, — сказал Адриан легко, словно насмехаясь, издеваясь: «Что хотите делайте, вы это не измените». — Я теперь вампир.       Он ожидал, что Чарли и Клэр сразу уйдут, выбегут, выкрикивая оскорбления, начнут задавать вопросы о том, как же так вышло и что же он теперь будет делать. Но они ничего такого не сказали и уходить не спешили. Впрочем, Эрика выглядела так, словно она сама бы вышвырнула их из дома, если бы они сказали хоть одно лишнее слово.       — И ты промолчал, — возмутился Чарли, всплеснув руками.       — Вы бы не приехали, — мрачно пояснил Адриан.       — Расследование закрыто, вампиров в королевстве нет… — процедил Чарли. Он нервно ходил вокруг журнального столика. — Цирк какой-то. Я что-нибудь придумаю… Я расскажу отцу, если что!       — Нет, — оборвал его Адриан. — Пока точно не стоит.       Чарли остановился и выдохнул.       — А ты вчера… — Он одобрительно посмотрел на Эрику.       — Ты же знаешь меня, — пояснила она, — я бы не заснула всё равно: собралась и поехала к Адриану. И привезла помощь.       — Ты всегда была смелой, — оценил Чарли и посмотрел на Адриана. — Дружище, это ничего не меняет. Ты так от меня не избавишься.       — Ты всё ещё наш друг, — сказала Клэр.       — Да, — согласился Чарли. — Всё ещё Адриан.       Обессиленный, Адриан завалился на диван и закрыл лицо руками, чувствуя, как Эрика слегка коснулась его плеча («Никогда она не касалась меня так боязливо. Никогда ей не было страшно рядом со мной».) Он больше поверил бы, если бы Клэр и Чарли от него отвернулись. Вышли бы из квартиры и никогда бы к нему не вернулись, удалили бы все его контакты и предупредили бы остальных, что Адриан, «этот тонко чувствующий, милый, трогательный художник» обезумел и превратился в кровопийцу. А теперь он испытывал облегчение, насколько вообще мог, — только и оно было обманчивым, гнетущим, обещающим подвох.       «Нет, — хотелось, конечно, сказать им. — Совсем нет. Не Адриан. Не прежний. Может, и не друг, как бы это ни было печально». Но он смолчал. Пока поверил, оставил им шанс осознать правду позже. А сам внутренне готовился к самому худшему.       Люди определяют взросление по-разному. На первых порах кажется, что взрослость — ложиться спать позже и есть бесконечно сладости, срывая леденцы с конфетных деревьев. Дети мечтают о вседозволенности, о свободе, которую получаешь, сбежав из ненавистного дома. Подростки грезят, что, превратившись во взрослых, станут настоящими версиями себя, обретут красоту. В зрелости люди начинают считать жизненный опыт и морщины, а став ещё старше, говорят о мудрости. Но, должно быть, настоящее взросление происходит, когда сталкиваешься со смертью. Не с той, о которой пишут в газетах и на сайтах ежедневно, ежеминутно; не со смертью сбитой экипажем птицы или повредившей крыло и упавшей в фонтан феи, не любимого питомца — а близкого тебе человека. И никогда ещё Адриану — уже давно самостоятельному, серьёзному, чего-то даже добившемуся — не хотелось так повернуть время вспять, стать ребёнком или хотя бы вернуться в свои, как оказалось, абсолютно счастливые и беззаботные шестнадцать-семнадцать лет, как после гибели родителей.       Он думал, что первые дни самые сложные, а затем слухи улягутся, дел станет меньше, минуют похороны — счета, счета, счета на услуги, а кругом скорбные лица, чёрные цвета, кто это выдумал и как это связано с его родителями, которые жили так ярко? Он начнёт постепенно смиряться и с трагедией, и с новым собой — если это вообще был он. Но на самом деле после похорон стало хуже: наступили долгие дни — безмолвные, безголосые, бесконечные, безлюдные. Дни как само бессмертие.       Он надеялся, что жаждой всё и ограничится, но Эрика передала ему предупреждение Беатрис: это не конец. Вампиры в Волшебном мире быстро переставали бояться солнечного света, совсем не боялись чеснока и серебра, отражались в зеркалах, не спали в гробах и не были живыми мертвецами — всё это были сказки из иных миров. И всё же это была магическая болезнь, которой предстояло изменить его, и ей были свойственны определённые симптомы — как ожидаемые, так и совсем неожиданные.       Чудовище внутри оказалось ещё более гадким и прожорливым: оно хотело убить не только окружающих, не только уничтожить то, что дорого Адриану, но и самого Адриана. Его трясло от холода, а потом, наоборот, потряхивало, и ещё сильнее, от пульсирующей внутри магической энергии, которая прибывала и вызывала сильную головную боль. Он неизменно кутался во что-то: наматывал огромные шарфы, надевал перчатки и кофты с длинными рукавами, которые никогда не любил, а дома доставал плед. Постоянно хотелось скрыться, и он забивался в углы комнат, выключая свет и закрывая все двери и окна. Его квартира погрузилась во тьму и наполнилась шорохами и могильной тишиной. В окна ночами бились, крича, вороны и летучие мыши — он вздрагивал, просыпаясь, а затем снова проваливался в мутное марево сна. Однако и такой тревожный сон был больше теперь похож на реальность.       К солнцу он пока не привык, и снаружи было тяжело: самый блеклый луч жёг кожу и глаза. Зубы ныли, а обычных людей он, если и выходил из дома, избегал: казалось, они видят, кто он, и хотят убить его — или, что хуже, навредить, поймать и начать пытать, как это делали с вампирами раньше.       В один из первых дней он, ещё храбрясь и надеясь продолжать обычную жизнь, вышел из дома — чтобы всего лишь дойти до ближайшей лавки, чтобы хоть немного посмотреть, существует ли ещё что-то снаружи, или все жители королевства стали вампирами, как в его кошмарах, где кровь лилась рекой, заполняя знакомые улицы. Вампиры, как выяснилось, вполне могли есть человеческую еду — другое дело, что она не насыщала настолько, как пакет-другой крови. Но были и исключения — кофе и шоколад подпитывали энергией, и чем крепче в первом случае и горше в другом, тем лучше. Шоколад как раз кончился, Эрика пока не вернулась, а новую плитку хотелось именно сейчас.       Адриан всматривался в блестящие обёртки, когда услышал неподалёку голоса, и невольно сжался, будто взаправду мог стать невидимым, будто это защищало его от чего-то — а чего именно он сам плохо понимал. Просто в голове теперь поселился грызущий страх, и всё.       — Автор, это, кажется, он.       — Тихо, он услышит. Бедный мальчик, я не могу поверить, что это случилось.       Адриан замер и поёжился, спрятав руки в карманы пальто. Спина скруглилась, плечи напряглись.       — Как думаешь, это правда? Говорят, что это было нападение вампиров. Думаешь, он вампир?       Он почти не дышал.       — Или сам убил своих родителей.       — Нет, он не мог!       — В Волшебном мире иногда такие дикие случаи происходят — я бы не удивилась. Ты думаешь, почему на похороны запретили приходить? Всему королевству хотелось попрощаться с такими людьми, и никому не дали.       — А почему тогда он на свободе?       — Да денег у них полно — непонятно, куда они их девали только, дом не такой уж и примечательный. Вот накопления и пригодились, видимо.       — А что там с галереей?       — Вроде по наследству перешла, не знаю. Пока туда не пробиться, такие очереди…       Адриан зажмурился, сгрёб охапкой шоколадные плитки в корзинку почти не глядя и бросился к кассе, где ещё долго озирался — только бы не услышать больше ни одного грязного, гнусного слова о случившемся.       Он думал, что Мрак — это то, что друзья могут соврать: что Эрике на самом деле не хочется заботиться о нём, что Чарли и Клэр отвернутся от него при первой возможности, что скоро их общий морок развеется и они осознают, что происходит на самом деле. Но хуже оказалось то, что говорили обычные зеваки на улицах, о чём так легкомысленно — и безнаказанно, шептало нечто внутри него, — рассуждали. Те люди, для которых его родители трудились так много: предметы искусства, процветающая галерея, спонсорство, благотворительность… Те люди, которых он сам раньше любил и стремился понять. Отвратительные, мерзкие…       «Это я мерзкий».       «Это я их убил, они правы, я».       «Это я их не защитил».       «Говорят, судьба… Но в чём тогда был смысл, что я оказался рядом, если не помог, не уберёг?»       «Я монстр».       «Я… Я даже не монстр ещё. Я ничтожество».       Он знал, что превращается в того, кого принято считать кровожадным чудовищем и бояться. Но сейчас Адриан чувствовал себя уязвимее, чем когда-либо, слабее любого ребёнка или старика — Эрика и то казалась намного выносливее. Он не верил, что каждая капля крови делает его сильнее, что постепенно он откроет нового себя. Беатрис, которая ожидала его через некоторое время и к которой он идти не хотел, обещала безграничную силу и безграничные возможности: жизнь словно на полотне гениального художника, которое передаёт каждую деталь ещё лучше, чем она есть на деле. Жизнь с обострёнными чувствами, жизнь того, у кого в распоряжении все возможности магии и времени. И чувствуя себя беспомощно и слабо, он желал этого. А вспоминая о том, что у него было прежде, вспоминая о родителях и о том, как не смог их спасти, понимал, что всё это бесполезно. Безграничная магия, безграничное время — неравноценный обмен, совсем нет. Это походило на очень, очень плохую и жестокую шутку — заменить его родителей чем-то абстрактным, тем, о чём он никогда не мечтал.       — Они говорят гадкие вещи, — с нескрываемой ненавистью говорил Адриан Эрике. — Гадкие… Не знал, что такое возможно. Как они вообще себе такое позволяют, как смеют…       — Я знаю, знаю, — эхом отзывалась Эрика. — Сама этого не понимаю. Думаю, они просто не ведают, что говорят. Тебе не нужно к ним прислушиваться. Это же люди, всего лишь люди.       — Это не люди, — задыхался он, крича, и чуть ли не рвал плед от ярости, чуть ли не сильнее жался в угол спальни, желая спрятаться — не получалось. — Это их подобие! Всего лишь подобие!       Эрика молчала — он знал, что она согласна, просто до сих пор выбирает вежливость и принятие. Удивительная, внеземная… Она теперь не покидала его: через неделю после смерти родителей (первый день без них… второй день без них… третий день без них…) практически переехала в его квартиру, постоянно ходила к Беатрис, хотя раньше никто — ни он, ни сама Эрика — не мог подумать, что та зачастит к ведьме в гости; поддерживала порядок — больше нервно металась туда-сюда, то вытирая пыль, то варя кофе, то меняя постель, то стирая бельё и подолгу гладя и складывая его аккуратными стопками, то пытаясь упорядочить бесконечные безделушки; и делала множество звонков, если он не находил в себе сил говорить — а он не находил их почти никогда. Так же, как больше не находил сил быть с ней рядом.       На людях Адриан и Эрика не привыкли показывать свои отношения — зато отдавались чувству, когда оставались наедине: оба не мыслили и дня без знаков внимания, прикосновений, поцелуев и объятий. У них было множество поездок, которые только планировались как полноценные путешествия, а в итоге Адриану и Эрике приходилось отвечать что-то невнятное или обманывать, что они посмотрели все достопримечательности и все они, конечно, оставили неизгладимое впечатление. На самом же деле неизгладимыми некоторое время были смятые простыни и впечатления о нарядах Эрики.       Адриан до сих пор чувствовал нежность, когда думал об Эрике, но теперь трепет соседствовал с тревогой: каждое прикосновение могло стать фатальным, пробудить в нём голод. И он не понимал, это лишь пустая паника и бред, или действительно так, но проверять не решался. Отношения они тоже не выясняли. Вели себя как обычно, насколько это возможно, но, конечно, думал Адриан, Эрика не может не замечать, как он стал холоден. И это одна из причин, по которой Адриан предполагал, что вскоре Эрика уйдёт — решит расстаться или просто уедет, а их отношения сами собой сойдут на нет. Ждал со дня на день. А когда спустя неделю, две она всё не уходила, понял, что не может этого дождаться. Даже к словам Чарли он относился скептично: «всегда была смелой» — героиня, которая готова на всё ради него. Да, с первого дня знакомства Адриан увидел в ней стержень, стремление всегда идти до конца. Но насколько хорошо это сейчас? Действительно ли это смелость?       В один из вечеров — время и день он определил бы с трудом — Эрика вошла в полутёмную комнату с большой кружкой в руках.       — Думаю, тебе надо подкрепиться и восстановить силы. — Она прикрыла дверь, поставила кружку на стол и села на дальний край дивана, противоположный от него. — Я сделала горячий шоколад, он горький, почти без сахара. Выпей, пожалуйста. А завтра постараюсь зайти в лавку.       Она говорила с ним как обычно, смотрела вроде тоже, но всё равно держалась обособленно. Адриан и сам боялся смотреть на неё: дело было не столько в голоде, который настигал в любой момент и который пока можно было утолить с трудом, сколько в том, какими стали её глаза — печальными, размышляющими неведомо о чём и молящими. И в то же время она словно робко изучала его — пыталась разглядеть в Адриане монстра или Адриана в монстре?       Он потянулся к кружке.       — Ты можешь этого не делать.       Это всё, что Адриан мог сказать, лишь бы Эрика поняла, как безмерно он ей благодарен, несмотря на то, что в душе было больше скорби, страха и злобы, чем любви. И всё же любовь оставалась.       — Тебе кажется, я делаю это бессознательно, только по привычке?       Слово «привычка» показалось Адриану забавным — у неё и не было привычки постоянно приезжать и обслуживать его, словно он сам был не способен о себе позаботиться, а считал нужным взвалить это — ладно бы на прислугу — на женщину, которую любит.       — Я думаю об этом каждый день. И решила, что нет, не делать не могу, — грустно улыбнулась Эрика. — Это вроде как мой долг. Бросить тебя было бы неправильно.       — Эрика… Ты просто веришь, что я такой же, как и раньше.       Адриан побоялся, что прозвучало грубо, но она осталась беспристрастной и не обиделась.       — Наверное. Оттягиваю момент принятия. А ты что, думаешь, я смогу тебя просто так бросить? Ну уж нет, пока от меня так просто не избавиться. А потом… Потом мы что-то придумаем.       — И что же? Я ведь уже не человек. Я это чувствую — это чудовище внутри.       — Я просто… не хочу расставаться, — призналась она тихо-тихо.       Все эти секунды Эрика — безумица, бесстрашная безумица — придвигалась к нему. Она уже сидела не настолько далеко. Она уже подавалась вперёд, наверное, мечтая, чтобы он обнял её, как и раньше, прижал к себе, она уже открыто, как в бреду, смотрела на его губы, и Адриан вдруг почувствовал, как его тело подрагивает от огня внутри. Магического — звериного, недоброго.       В голове сама собой появилась мысль о том, какая её кровь на вкус: должно быть, сладкая. Взгляд Адриана невольно упал на её шею. Он обещал, обещал ещё в самом начале, но не мог не обращать на это внимание: запахи её тела стали острее — запах духов, помады, запах кожи.       Адриан закрыл глаза, чувствуя отвращение к самому себе, к тому, кто смотрел на Эрику так, кто хотел обмануть её, предать доверие, сделать жертвой. Она, всё ещё надеясь, потянула руку к его — Адриану и самому хотелось почувствовать её прикосновение, но он поспешно убрал ладонь и закрыл глаза. Эрика выдохнула и отстранилась — во вздохе слышалось разочарование.       — Нет, — сказал Адриан и поспешно встал, начав мерить комнату шагами. — Нет, я пока не могу к тебе прикоснуться, извини, извини. Я не буду.       Он так и видел, как она хочет попросить поцеловать её.       — Я до сих пор люблю тебя, Адриан, вот и всё, — сказала она наконец. — И скучаю, хотя постоянно рядом.       — Я всё понимаю, милая.       Эрика помолчала.       — Что теперь с нами будет?       Ему снова стало горько и тяжело. Он не боялся вопросов, которые так злили некоторых мужчин, но лучше бы она ничего не спрашивала: и правда тяжело, когда ответить на эти вопросы не можешь.       — Кто бы знал. Я тоже люблю тебя, сильнее всего, и знаю, как мне повезло. Автор, должно быть, вложил в тебя всю доброту, какая только может быть, если ты правда ещё не ушла.       — Даже не говори об этом, — строго попросила Эрика. Его всегда смешило, когда она становилась по-учительски строгой, но в этот раз он не улыбнулся. — И не думай сомневаться во мне.       — Это сложно, — признался Адриан. — Обстоятельства сильнее нас.       — Это мой выбор. Если тебе кажется, что я поступаю глупо, то хотя бы не надо говорить об этом — и намекать тоже, — полушутя отчитала она его и сложила руки на груди. — Какая наглость — отбирать у девушки её право на верность и спасение кого-то!       В этот момент Адриану особенно было жаль, что её нельзя поцеловать.       — Не отбираю, — сказал он покорно, и Эрика нежно на него посмотрела. После таких взглядов и правда не уходят.       — Мы справимся, — убедительно проговорила она. — Мне тоже тяжело, не так, как тебе, но я всё понимаю. Ты не один в своей боли. И ты всё преодолеешь, в этом я убеждена. А пока что… Может, тебе вернуться к рисованию хотя бы? Ты уже недели две не заходил в мастерскую. Творчество раньше всегда тебе помогало.       Адриан задумался. Эрика словно стала его проводником в нормальный мир, его глазами, ушами, сердцем. На стыд сил сейчас не оставалось, но раньше он бы непременно упрекнул себя: сваливает все заботы на неё, а сам беспомощен, бесполезен. И удивительно, насколько решительно Эрика действовала, когда наступили трудные времени. Впрочем, она всегда умела надеяться и верить в лучшее, а теперь уже не просто вдохновляла, а предлагала одно практичное решение за другим. И Адриану показалось, что и здесь она права: может, искусство спасёт его?       В первые дни он ещё думал, что сможет продолжить учёбу, просто чуть позже. Оставалось несколько месяцев, а потом — представление выпускного портрета специальной комиссии и всё, выпускной. Совсем немного до исполнения мечты юности. Работа и редкие клиенты, заказывавшие портреты, у него и так были, но Адриан всё равно мечтал получить диплом. Но последнее время, измученный превращением и печалью, он постоянно думал, кем теперь стал, и в конечном итоге решил, что всё бессмысленно. Мысли о будущем покрывал мрак — себя он в будущем не видел (хотя и был бессмертен).       Раньше казалось, что, раз Сюжет каждого так короток, стоит успеть как можно больше, занять время свершениями, хотелось больше времени. А теперь, когда время стало бесконечным, ему ничего не хотелось. Зачем заботиться о будущем? Зачем учиться? Зачем быть художником? Кому захочется связываться с ним?       Через несколько дней после разговора с Эрикой Адриан, боясь того, что там увидит, зашёл в домашнюю мастерскую. Он не мог вспомнить, что рисовал до смерти родителей, а картины на стенах казались чужими — так же, как и все материалы, мольберты, вся мебель. Они принадлежали кому-то другому — и легче было бы всё это присвоить, если бы владельцем действительно был другой человек. Но мастерская принадлежала ему же, просто прежнему, и об этом не хотелось даже думать. Адриан не чувствовал себя собой: всё внутри замерло, померкло.       Почти законченный портрет, который он увидел на мольберте, теперь внушал отвращение. Очаровательная незнакомка, яркие краски, много деталей в интерьере комнаты, огонь в камине… Раньше говорили, что у него есть собственный стиль: живые лица на портретах, непривычно радостные и светлые, воплощение радости, жизнелюбия и надежды, небрежный мазок, который не мешал передавать все нужные эмоции. А теперь это казалось какой-то наивностью. Всё это рисовал какой-то инфантильный слабак, которого Адриан возненавидел.       Он поморщился и зло посмотрел на портрет, вдруг представив, как из камина выпрыгивает искра, ползёт по ковру и вскоре с неистовым рёвом охватывает всю комнату. Вот так картина казалось намного реалистичнее.       Грубо и поспешно Адриан схватил холст и практически швырнул его в сторону. Рваными движениями поместил на мольберт новый лист, закрепив его. Масло, акрил, гуашь, акварель — на всё это не было времени, всё не то. Он с грохотом выдвинул ящик комода с материалами и, мгновенно запачкав руки — правда, на всю эту чистоту и аккуратность ему сейчас было глубоко наплевать, ему даже хотелось, чтобы руки были грязными, — вынул чёрный масляный мелок, а затем снова рванулся к мольберту. Не задумываясь, он, сильно нажимая на лист, начертил толстую чёрную линию, а потом ещё, и ещё. Лист наполнялся темнотой. Чёрная-чёрная фигура на чёрном-чёрном портрете, дикая, угловатая, словно раскачивалась из стороны в сторону, бесновалась, сходила с ума, почти рыдая и умоляя о чём-то. Глаза были широко распахнуты, неестественно изогнутые руки — прижаты к лицу. Зубы Адриан сильно стиснул, чувствуя напряжение и то, как заостряются, удлиняются клыки, в горле рождается рык, а в глазах появляются слёзы.       Он вообще стал много злиться, больше, чем обычно. Он и раньше был вспыльчив, хотя никогда ни с кем не дрался и не повышал слишком тон, а лишь имел за собой привычку хмуро смотреть на собеседника в моменты злости и быть строгим и категоричным к не устраивающим вещам: несправедливости, грубости, похабности. Адриан старался никогда не переходить границ во время злости: ни словесно, ни физически. Теперь же злость превратилась в ярость, сдержанность — в необузданность, а то, что возмущало, — в то, что раздражало.       Он злился, стискивал зубы и сжимал кулаки, потом замечал это, забывал, почему злился изначально, и начинал злиться теперь уже от того, что злился и показывал это, но меньше раздражаться не получалось. Наконец, злость выматывала его, он обессилевал и начинал плакать. Крепко-крепко сжимал ресницы, чтобы сдержать слёзы, но не получалось. Поэтому он злился, что плакал, и плакал, потому что злился, и злился сквозь слёзы, плакал сквозь злость. Потом вспоминались ещё причины, по которым можно и поплакать, и позлиться, и эмоции всё усиливались и усиливались. И этот порочный круг никак не заканчивался. Вот и сейчас Адриан балансировал между тем, чтобы схватиться за раскрошенное сердце, раскроенную душу, взмолиться помочь ему, защитить хотя бы эти лоскуты и осколки, и тем, чтобы уже самому изувечить то, что кому-то ценно и дорого.       Адриан исступлённо чертил, чертил, чертил, забыв себя, забыв обо всём на свете, а из-под его пальцев появлялась чернота — густая и страшная. За спиной у страдающего существа вырастали страдающие, израненные, рыдающие руины. Кем же был нарисованный? Это он сам? Его предполагаемая жертва? Призрак, потерявший дом? Или некто, только обманывавший жалким видом, а на деле желающий пробраться в твой дом ночью и задушить во сне? И что сам Адриан чувствовал к нему? Злился? Опасался? Ожидал от него подвоха? Просил излечения?..       Может, это было создавшее его божество — Автор, Хранитель, — в ужасе от того, что натворило, его личный Виктор Франкенштейн, сражённый манией величия и поплатившийся за эгоизм? Может, божество, но рангом пониже, тот, кто сделал из него чудовище? И тогда Адриан хотел обвинить его, наброситься на него?       Неизвестно. Он сам не понимал — только злился и чертил, сжимал мелок всё сильнее и сильнее и чертил, плакал и бежал в нарисованный мир: «Кто-то решил, что заполучил право изуродовать меня — так почему у меня этого права нет?»       А когда место на листе кончилось и внутри стало совсем пусто, но хотя бы уже не настолько паршиво, дверь тихо отворилась. Адриан обернулся, словно его поймали на месте преступления.       — Это то, что ты нарисовал? — тихо спросила Эрика и прижалась к дверному проёму.       Он будто очнулся, вынырнул из ужасного сна — обратно в пустоту. Только сейчас Адриан понял, что дрожит, его лицо в слезах и они до сих пор стекают по щекам и пачкают рубашку. И только сейчас всмотрелся в получившуюся картину, если это можно было так назвать, только сейчас понял, как она выглядит со стороны, что, должно быть, думает Эрика.       Она приблизилась к холсту, и на её лице отразилось отчаяние. Конечно, она совсем не это имела в виду, когда предлагала вернуться к живописи. И жаль, что теперь ему было не настолько плевать, что за рисунок получился в итоге, насколько было в процессе.       — Это… — начала она и не решилась закончить.       — Импровизация, — глухо сказал он и замолчал.       Эрика провела по лицу рукой и посмотрела на Адриана. Она и сама подрагивала.       — Мне жаль, очень… — прошептала она. Эрика чувствовала, Эрика понимала, Эрика видела себя. — Но думаю, так больше продолжаться не может. Тебе нужно пойти к Беатрис.              Адриан много раз слышал о лавке Беатрис, но никогда не бывал там сам и не думал, что понадобится, — даже обычные лекарства он, если что, покупал не у неё, а у простых ведьм, предпочитая держаться от тёмных дел подальше. Уж точно он не думал, что Беатрис будет нужна ему в таких обстоятельствах… Обстоятельствах, о которых и думать не хотелось. Ещё большее отвращение внушало то, что Беатрис ждала: что он был не просто обычным просителем, не тем, кто являлся к ней с повинной и молил о помощи и снисхождении. В его случае она буквально сама предложила помощь, сама была готова принять его с распростёртыми объятиями. Преувеличение, но всё же: по сравнению с тем, как отстранённо, по слухам, Беатрис общалась со многими покупателями, предложение прийти за помощью было и правда огромной привилегией: многие потенциальные грешники королевства — убийцы, отравители, хитрецы — всё бы отдали за такой шанс и обвинили бы Адриана, что он эту возможность не ценит.       Он видел в этом «радушии» Беатрис что-то странное, дикое, неестественное — это что же, они теперь практически одно, едины кровью, едины тайной, едины бедой? И никак не удавалось избавиться от этих мыслей и принять происходящее. Пакеты крови, литры кофе и плитки шоколада, целые дни дома, тело, которое словно стало чужим, консультации с Беатрис — нет, ему это не помогало, только напоминало о том, что он видел, что пережил, что чувствовал, нет-нет-нет-нет-нет… Лучше бы этого не было — всех этой мнимой помощи, пустой, бесполезной, в чём смысл, когда она не исправит прошлое, если б она хотя бы избавила от воспоминаний, и горькой боли, и ядовитой злобы, но никак, никак, ничто, ничто не избавит… Он будто превращался не в вампира, а в другого человека. Будто от прежнего Адриана не осталось ничего.       Всю дорогу до лавки, которую он прошёл так быстро, словно ходил до неё множество раз, словно знал каждый поворот, каждую травинку, каждый камень на пути, он не мог перестать думать обо всём этом, и, когда магическая завеса перед ним пропала и впереди появилась дверь, он ввалился в неё абсолютно сам не свой (а чувствовал ли он себя по-другому хоть раз в последние дни?) — изнеможённый, опустошённый, одолеваемый яростью и тоской. Пожалуй, он ожидал увидеть нечто грандиозное, но это оказалась действительно обычная лавка с разнообразными товарами. Разве что почти сразу, чуть отдышавшись, Адриан ощутил, как нечто словно тянется к нему со всех сторон, словно его приветствовала каждая мантия и каждая склянка, будто все песчинки магии этого места оживились при виде него. И даже увидел, как этими пылинками испещрён весь воздух — магия парила в нём, повсюду, а песчинки соединяла едва видимая сеть. Он замер на мгновение, прежде чем закрыть дверь.       — Кофе? — Из дверцы за кассой плавно вышла черноволосая молодая женщина в ярко-красной юбке до пола и приталенной блузке. Она, выставив правое бедро в сторону, ловко удерживала поднос с шестигранным кофейником и большой белой чашкой с блюдцем. — С корицей и ванилью, между прочим. Всё-таки это у меня в крови. Многие думают — колдовство, запретный дар от сделки с Тёмным Хранителем. О нет! Любовь к вкусным напиткам и выпечке.       Она издевалась над ним, играла. Словно она позвала его действительно выпить кофе и обсудить новости, а вовсе не помочь завершить превращение… в монстра. Словно они не были отверженными в этом королевстве, вдруг ставшем огромным и враждебным, вдруг переставшем ему принадлежать.       — Тоже рада тебя видеть, — сказала Беатрис, перехватив его взгляд, наверняка скептичный, неприветливый. — Вот так-то: в некоторые моменты даже самые обходительные мужчины начисто забывают обо всех манерах. Ну, я привыкла. Ты настолько ошарашен, что я умею варить кофе? Это мне нравится: обычно мужчины требуют от кулинарных способностей женщины намного большего.       Он наконец-то выпрямился — что-то вдруг привело его в чувство. Ярость поутихла — настолько он увидел и услышал не то, что ожидал.       — Адриан Фиерсе, — представился он.       — Беатрис.       Она широко улыбнулась и протянула руку с подносом чуть ближе, и он, всё же ощутив голод, потянулся к чашке и сразу сделал большой глоток. Попутно он немного отстранился, будто это могло спасти от развязной манеры общения, которая точно что-то требовала от него. Но Беатрис и сама отвернулась и прошла к кассе, оставив поднос там. Сделав это, она развернулась и оперлась руками о стойку, с любопытством взглянув на Адриана:       — Как ты себя чувствуешь? Эрика обо всём рассказала. Судя по всему, ты молодец, глупостей не делаешь, на солнце пока не выходишь, голодом себя не моришь. Всё проходит неплохо. Ты уже охотился?       — Охотился? Как… Ты имеешь в виду, как тот, кто убил их? Кто убил моих родителей прямо у меня на глазах? — Адриан начал задыхаться.       — Никакой охоты, я поняла, только единороги, радуга и человеколюбие. Правда, твоя магия, твои потребности, твоя жажда крови сейчас такие: «Да-да, пошли мы куда подальше», но… Что ж, это возможно.       — Я ненавижу это. Эрика просила прийти сюда, она говорила, что ты научишь магии, поможешь не терпеть боль, усмирить зов крови. Говорила, ты расскажешь что-то важное. Я поверил, но происходящее мне совсем не нравится. Не хочу всего этого, ненавижу эту часть себя. Я сам не свой, мне то холодно, то жарко, я не могу есть, пить и спать, не могу видеться ни с кем, не могу учиться, не могу рисовать… Не могу быть человеком.       Беатрис помолчала и вздохнула. И вместо колкого «Логично, ведь ты не человек» сказала:       — Адриан, я знаю. Превращение — это сложное время. И скорбь тоже. Я недолюбливала свою семью, но долго тосковала по ним, пока училась, и по нашему магазину с выпечкой тоже. В моём распоряжении была такая магия, такие великие вещи, а я цеплялась за прошлое и рыдала из-за того, что раньше ценила, даже из-за каких-то мелочей иногда вроде куклы, с которой играла в детстве, или альбома с фотографиями. Но знаю, что мой дар уникален. Твой ещё сложнее, ещё особеннее — и опаснее. Но это теперь часть тебя. Плачь, рыдай и злись, но прими её достойно. И помни, что Эрика рядом с тобой. Сделай это хотя бы ради неё.       — Она этому не радуется. Она наверняка ненавидит меня нового. Она ещё не понимает, кто я, но поймёт и тогда…       — И примет тебя. Уж она-то точно поймёт, — уверила Беатрис серьёзно и тут же развеселилась: — А зачем, по-твоему, она так часто приходит ко мне? Зачем покупает тебе кровь, спрашивает, что делать? Это она заставила тебя прийти — сам бы ты не соизволил.       — Она попросила, — признался Адриан тихо. — Не подумайте, я отношусь к вам… с уважением. Я не из тех, кто против, чтобы люди развивали магические способности в себе, но…       — Но свой дар ты ненавидишь и не принимаешь. — Беатрис смотрела на него испытующе. — Себя ты унижаешь, думая, что есть ты, а есть твоя бессмертная вампирская сущность. Но это всё ты, нравится тебе это или нет. Нет никакой лучшей версии тебя — вампира, никакой лучшей версии тебя — человека, никакой лучшей версии тебя — монстра. И Эрика — думаю, она понимает больше, чем тебе кажется. Больше, чем кажется ей самой.       Возразить тут было нечего.       — Никогда не был тем, кто подозревал её в чем-то, кто был не уверен в ней или в собственных чувствах. Но здесь я бессилен. Каково будет ей, едва она поймёт происходящее?       — Придёт за новой партией крови и научится варить кофе ещё лучше, — фыркнула Беатрис. Её глаза лукаво блеснули. — Или же подставит свою шею.       — Что? — переспросил Адриан изумлённо.       — Ну а что? Просто предложение, — приподняла руки Беатрис, будто сдаваясь.       — Тебя это точно не касается, — Адриан сжал губы.       — Ну, раз твою адаптацию скинули на меня — ладно бы мне кто-то за это платил, — то уже касается. Впрочем, ладно, мне нравится, что ты хоть как-то расшевелился — Эрика говорила, что чувствуешь ты себя хуже некуда. Но ночь, — Беатрис с нежностью взглянула на влажную от дождя улицу за дверью, — так бодрит и успокаивает, правда? В общем, ты подумай над тем, что я сказала. Можно не шею, а, например… предплечье или бедро. Разберётесь сами.       Адриан сурово посмотрел на неё — как легко она говорила такие вещи, ничем же её не проймёшь, — но обманул бы, сказав, что не думал об этом. Пакеты с кровью, которые принесла ему Эрика из лавки, казались настоящей загадкой: их существование, надписи на них значили, что были люди, которые эту кровь поставляли, которые были готовы пожертвовать немного специально для вампиров — и делали это, скорее всего, тайно. И в минуты страшного голода, делая глоток за глотком и стараясь, очень стараясь не выпить всё сразу, Адрианом видел картинки, которые тут же прогонял из головы: как приникает к шее Эрики и та вздрагивает в его руках.       — Это нормальная практика — донорство. Тем более у вас есть крепкая связь, — не замечая состояния Адриана, продолжила Беатрис, но тут же сжалилась: — Ох, ладно, не напрягайся. Я не настаиваю, мне-то что.       — Что значит — адаптацию скинули? — сменил тему Адриан. Он постепенно обдумывал то, что говорила Беатрис, смысл сказанного до него доходил не сразу. — Кто это сделал?       — Наконец-то хороший вопрос, — воскликнула Беатрис.       Она зашла за стойку, на секунду исчезла за кассой, какими-то склянками, банками и пучками трав, а затем изящно вынырнула оттуда и протянула ему плотный лист бумаги. Сначала на нём ничего не было, но через секунду он засветился, нагрелся и перед Адрианом появились буквы:              

Орден Тёмных

Все отверженные найдут у нас приют

Устраиваем шабаши, вечеринки, угощаем вином и учим магию

Помогаем обрести дом

Садитесь во второй трамвай у бульвара Дремоты (первый рейс — 17 часов и 1,5 минуты)

До встречи!

*дресс-кода нет, но желательно взять с собой сменку

      — Шутки — единственное, что нам иногда остаётся, — пробормотала Беатрис, пока он читал.       Адриан поднял на неё непонимающие глаза.       — Орден Тёмных?.. Орден нечисти и магов? — догадался он, и ведьма кивнула.       — Как ты понимаешь, я тут не одна. И ты тоже не один. Сюрприз?.. Ты только не мни, — поспешно предупредила его она. — Печать сейчас дорогая.       — Прямо под носом у короля и министерства, — прошептал Адриан, не веря.       — Теперь это и твоя тайна. — Глаза Беатрис посерьёзнели, они выражали просьбу: «Я рассчитываю на тебя. Мы все». — Вряд ли тебя это удивляет по-настоящему. Конечно, всем нам хочется кров. Или чтобы кто-то выслушал. Там есть те, кто знает, каково сейчас тебе. С рекламой перебор, но у нас действительно неплохо.       Адриан покачал головой и зло усмехнулся.       — Нет… О нет… Мне там не место.       — А где ещё?       «Дома. С Эрикой», — хотел сказать Адриан, но сдержался.       — Это послание видят только маги, только обращённые, только ведьмы, только волшебные существа — только те, кому в Ордене и нужно быть. Его бы вряд ли увидела Эрика — вот я и ждала тебя, специально, лично. И возможно, это единственное место, где ты скоро будешь чувствовать себя в безопасности. Ты можешь думать, что справишься один, что сам усмиришь голод. Но на первых порах он слишком силён, а магия попросту сожрёт тебя, подчинит себе. Необязательно повезёт, как ты думаешь. Тебе точно ещё есть чему поучиться. И я не понимаю, откуда в тебе эта гордость.       Адриан и сам не понимал, но никакого воодушевления всё равно не чувствовал. Всё, что он хотел, — это прожить самый обычный Сюжет самого обычного персонажа, пусть без всяких Путей Героя: он, Эрика, дом, работа, искусство, друзья, встречи и путешествия, развлечения… поездки к родителям. Казалось, согласись он, и его жизнь вмиг изменится, теперь уже окончательно. Но в то время понимал: уже, уже изменилась. Не было смысла тянуться за крохами привычного ему раньше.       Адриан боялся, что Эрика скоро раскроет глаза и, ужаснувшись, не примет его. Но правда бы в том, что он сам себя не принимал, не принимал новой сущности и сам от себя хотел сбежать. Ему говорили, какой он жизнелюбивый, чуткий, праведный, добрый, мудрый не по годам — и где всё это? Откуда в нём озлобленность, трусость, слабость — и больше ничего, кроме них? Чей это голос внутри подсказывает ему недобрые слова — неужели его собственный?       Возвращался от Беатрис он в смешанных чувствах. Чем больше темнело, чем пронзительнее взирала с небосклона луна, чем больше появлялось звёзд, тем спокойнее и увереннее себя чувствовал зверь внутри: ему не хотелось крови, но он словно затаился, обдумывая нечто ужасное. Адриана разрывало: он всё ещё хотел избавиться от недоверия самому себе, от этого ощущения, что в любую секунду может сорваться — и его никто не остановит.       Орден Тёмных… Адриан никогда не был против нечисти, ему не нравилось, когда кого-то ненавидели, истребляли, уничтожали. Не приветствовал он, как и всё злое, и насмешек над ведьмами. Но ему так не понравился её насмешливый тон — будто это была главная деталь, которая её определяла, которая делала Беатрис особенно опасной: насмешка над его горем, насмешка над тем, что он никому не принадлежал, над его чувствами к Эрике и её преданностью ему и, в довершение всего, насмешка над смертными и их моралью. Никто за эти дни больше над ним не смеялся: презирали, подозревали, сочувствовали, плакали, поддерживали — но не смеялись. И он представил целую комнату, целое общество таких полулюдей: которые не просто ранят, губят и восхваляют тёмные силы, но и смеются, гаденько, противно усмехаются. И одно из этих существ убило родителей и заразило его магической болезнью — существо насмешливее, равнодушнее всех. И Адриану стало так тошно, так невыносимо, что он решил непременно посетить Орден.       Эрике вечером он подробности не передал — и вдруг почувствовал, что между ними появляется всё больше секретов. «Ждала тебя, лично» — Беатрис не рассказала Эрике сама: этот мир не для неё, хотя Адриан не до конца понимал, почему это вдруг его мир. Но Эрика всё равно порадовалась, когда он сказал, что поговорил с Беатрис и она кое-что ему посоветовала: казалось, ей стало легче, чем ему. А сам Адриан стал готовиться к тому, что следующим вечером совершит путешествие на загадочном трамвае, — и мечтать, что хотя бы несколько усмешек после встречи с ним сотрётся с этих ненавистных лиц.