По носкам людей не судят

Дженни Ким – это кофе. Горький. Без сахара. Такой с непривычки не выпить, не поморщившись. А Ким Ханбин сахарный наркоман, понимаете? Ему бы сиропа в кружку налить, сахара три ложки сыпануть да закусить это все плиткой молочного шоколада, вот только психиатра вызовут раньше, чем он доест. И выхода видится только два (три вообще-то, но): или самому от сладкого отучаться, по глоточку к горечи привыкать, перекатывая её на языке, извращенное удовольствие получать, или возомнить себя баристой и из черного кофе делать капучино с ванильным сиропом (можно еще, конечно, кофейню сменить и не насиловать ни себя, ни напиток, но это слишком просто и неинтересно). Самым отстойным похищением века, крупицами тепла и внимания, что ледник на месте чужого сердца растопили, бариста-недоучка добавил молоко в кофе. Темная муть долго не желала смешиваться с другой жидкостью, все огрызалась, частички кофе в смертоносном танце кружились, не желая сдаваться, отчаянно сопротивлялись, а позже, словно войны с востока, принявшие смерть, как часть своего пути, впустили врага и стали с ним единым целым. Ханбин получившуюся смесь пробует, и думает, что делать дальше. Или не думает. Не-а, вот совсем, ни капельки: у Ханбина «безумцы всех умней» - жизненное кредо, а потому все самые странные, экстравагантные (читай:долбанутые) идеи моментально воплощаются в жизнь. Воскресенье, десять часов утра, на ветках деревьев жизнерадостно чирикают птички, и если б это был мультфильм диснея, то они бы пели о том, как классно быть влюбленным. Если б они были в голивудском фильме, Ханбин подъехал бы к дому возлюбленной на лимузине, с букетом красных роз, но Дженни – не Джулия Робертс, а её соулмейт – немножечко идиот. Он стоит под балконом чужой квартиры, пальцы от волнения крестиками складывает, мысленно просит у высших сил помощи и, наконец, набрав полные легкие воздуха, кричит: - Дженни! Никакой реакции. - Дженни Ким! Все еще полный игнор. - Агрессивный енот! На балкон выходит (хотя, правильнее было бы сказать, выползает) нечто, завернутое в одеяло, и раздраженно смотрит на человека, посмевшего её разбудить. Ханбин улыбается ярче утреннего солнца, умирает от нежности, глядя на неё. - Ты похожа на гусеницу! – нервно смеясь, сообщает ей парень. Да, у Ханбина весьма специфичные подкаты, и что вы ему сделаете, он в другом городе. И вообще, ему можно: у него весна внутривенно, его тепла хватит, чтоб отогреть парочку Антарктид, что уж говорить о всяких капризных девчонках. - Слышь, дружок-пирожок, сейчас Пупсень спустится и надерет тебе зад, - хмуро отвечает Дженни, садится на пол, просовывает ноги под перилами балкона и болтает ими, как школьница на качелях. Она хмурится для вида, но на самом деле совсем не злится, сгорает от любопытства: что Ханбин удумал на этот раз? Она, наконец, фокусирует взгляд на парне, у которого, наверное, уже затекла шея стоять, здрав голову. Рядом с ним разноцветными носками выложено: «СВИДАНИЕ?». Что ж, вполне ожидаемо от такого гуру пикапа как Ким Ханбин. - Ты там носочки обронил, - неуверенно говорит Дженни, задумчиво смотря на горизонт, притворяясь, что совсем не замечает букв на земле. Дженни Ким по свиданиям никогда не ходила и начинать не планирует. При одной мысли о всяких прогулках под луной, держаниях за ручки, кормлении уток хлебом, разговорах за кофе о высоких материях хочется по завету страусов сунуть голову в песок и делать вид, что все это тебя никаким образом не касается. Если бы бег от проблем был олимпийским видом спорта, то Дженни Ким красовалась бы на пьедестале в лавровом венке. - Это не я, это Бобби обронил, - обиженно кричит Ханбин, - он пароль от компьютера поменял, и в этих эльфийских письменах его зашифровал, а я не знаю латиницы. Дженни смотрит на парня долгим пытливым взглядом и тяжко вздыхает: от такого уникума, как Ханбин, да еще учитывая, что они с Бобби вроде как братья, можно всего ожидать. - А гугл-переводчик для слабаков? - Ну, Дженни, ну миленькая, ну помоги, по-соулмейтовски, ну что тут написано, а? – говорит Ханбин голосом пятилетней шантажистки, требующей мороженое и киндер сюрприз для девочек. Девушка для соблюдения протокола закатывает глаза и бормочет что-то о всяких болванах, а сама улыбку с лица стереть не может, всё мысли о том, как обнять этого дурачка хочется, подальше от себя гонит. - Свидание? - громко кричит Дженни с балкона. - Согласен, - радостно отвечает ей Ханбин с земли, - так, а пароль какой?

***

Ханбин тащит её в парк аттракционов, потому что «ставлю сотку: ты не помнишь, когда в последний раз каталась на каруселях». Дженни и не помнит. Потому что никогда не каталась. Всю жизнь заботясь о других, задвигая себя на второй план, она и не замечала, как много упускает: ведь раз в неделю можно побаловать себя вкусным кофе из старбакса, можно сорваться и купить красную помаду, которой хватит на следующие двадцать лет жизни, можно сводить себя на свидание в кино на фильм, который никто с тобой не захотел смотреть, можно раз в месяц дарить себе новые свечки, и плевать, что старые еще не догорели, можно покупать красивое белье и любоваться своим отражением. Можно жить. Подставлять нос солоноватому ветру с Бостонской бухты и улыбаться несмотря ни на что. Словно все эти годы Дженни на мир глядела через черно-белый фильтр, а Ханбин его отключил. И страшно, невыносимо страшно, ведь от такого разнообразия красок как минимум можно ослепнуть, как максимум - привыкнуть и не пережить возвращения монохромной реальности, но любопытство сильнее. - Хэй, можешь подержать это? - Но это твоя рука, - в растерянности говорит Дженни, неуверенно сжимая чужую ладонь. - Я знаю, - кивает парень, довольный собой. Ханбин не спрашивает, а делает: он покупает Дженни сладкую вату и дурацкие уши Микки Мауса, которые надевает ей на голову, словно царский венец. Он заставляет её делать селфи с дурацкими ростовыми куклами, корчит глупые рожи и даже крадет поцелуй в щеку. Удивительно: Дженни не ругается и не пытается его ничем треснуть, а смущенно опускает глаза и заливается румянцем, словно девица на выданье, мнет в руках комья сладкой ваты, а после облизывает липкие пальцы, от чего файл Ханбин.exe прекращает работу. Они вообще-то так не договаривались: парень уже по традиции собирался её колючки обламывать, пальцы стирая в кровь, гранитный панцирь пробивать, 10 уровней охраны преодолевать, а она стоит тут вся такая беззащитная, делает абсолютно невинные вещи, и его кроет одновременно как от самого милого японского фильма про школьников и самой извращенной порнухи: хочется то ли заобнимать её до смерти, то ли прям здесь подчиниться зову природы и начать спасать человеческий род от вымирания, и неизвестно, что напугает Дженни сильнее. «Надо что-то делать», - решает Ханбин, и сам поражается гениальности этой мысли. Он ведет Дженни на колесо обозрения, планируя украсть поцелуй. Прям настоящий. Прям взрослый. Прям в губы (а если повезет, то еще и с языком). Как только их кабинка начинает подниматься, Ханбин кричит, что боится высоты и садится ближе к Дженни, почти вплотную прижимается. Девушка даже не злится, не задает бесполезные вопросы из разряда «а за каким фигом тогда мы пошли на чертово колесо?!», понимая, что с ним это бесполезно. Она, как умудренная опытом воспитательница в детском саду, которая перестала чему-либо удивляться, уже на автомате вытирает чужие носы, выгребает песок из волос, отмывает разрисованные стены и думает, что дети – это прекрасно. - Можно я тебя обниму? – спрашивает Ханбин, - психотерапевты советуют кого-то обнимать, когда страшно. Дженни даже не сопротивляется, оказываясь у парня на коленях, прижимается щекой к его груди. Тревога растёт внутри в геометрической прогрессии, потому что это место кажется самым уютным в мире. «Чертова магия соулмейтов», - думает Дженни, чувствуя, как желание её на двое раздирает, хочется ближе, под кожу, губами к губам, дыханием в унисон и не отпускать. Вот вообще никогда. Хочется, как в «Титанике», бросить полное надежды «К звездам» и не думать о том, что будет дальше. - Ты примешь меня как своего соулмейта? - шепотом спрашивает Ханбин, от чего Дженни током вдоль позвоночника прошивает. Она своих реакций пугается, отстраниться пытается. Так сильно и ярко, до разноцветных искр перед глазами, она ни с кем не чувствовала, и жаль, что никогда больше не почувствует. Любовь – зло, соулмейты – просто сказочка для неудачников, а Дженни Ким двадцатилетняя сильная и независимая, и у неё нет ни моральных, ни физических ресурсов для этих игр. У неё амбиции с Эмпайер-стэйт-билдинг и всего 24 часа в сутках, хронический недосып и вечная нехватка денег. А Ханбин – это Марианская впадина и лохнесское чудовище в одном лице, что на самое дно утянет, водорослями руки-ноги свяжет, сердце из груди вырвет и сожрет, а тебе после этого как-то жить. - Нет, - она призрачную надежду на счастье бьет ножом в спину. Бабушка рассказывала Ханбину, что связь соулмейтов – это невидимые глазу красные ниточки, что тянутся от одного сердца к другому. Дженни своими словами эту связь перерубает, заставляя обоих истекать кровью. - Ладно, - кивает Ханбин, но объятия не разжимает, руки не убирает, лишь только тоскливо смотрит вдаль, делая вид, что это не его сердце сейчас маленькая капризная девочка в кулачке сжала да разбила в пыль.

***

Ханбин помогает Дженни спуститься и ведет сквозь площадь к следующему аттракциону. Несмотря на обилие людей, грохот музыки и шум механизмов, девушке кажется, что наступила звенящая тишина, а все потому, что молодой человек рядом молчит и взглядом кроссовки гипнотизирует. - Ханбин, я… - начинает Дженни, чувствуя физическую потребность сказать хоть что-нибудь. Парень яростно качает головой, останавливается и смотрит ей в глаза. Дженни читает там вселенскую усталость и «боже, как же все это надоело-то, а». Собственное сердце от чужих эмоций сжимается, пропускает удары под его взглядом: оно в отличие от хозяйки судьбу приняло покорно, Ханбину с первого взгляда доверилось, в себя пустило. - Видит Бог, Дженни Ким, я хотел по-хорошему! - грозно говорит парень, опускаясь перед девушкой на колени (Дженни хочет верить, что он сейчас попросит посвятить его в рыцари). У неё асфальт под ногами идет волнами, и непонятно, как они до сих пор на ногах держатся. - Я прекрасно знаю, что ты не хочешь ни с кем встречаться, - говорит парень, - и я уважаю твой выбор. Ты не хочешь быть родственными душами, и я, черт возьми, принимаю твой ответ. Но знаешь что? – в этот момент Ханбин достает сложенный вдвое тетрадный листок и громко читает, - прищепки, моющее средство, сыр и принглс с паприкой, если будет по акции, - понимает, что от волнения сказал что-то не то, и чудом сохраняет невозмутимое лицо, - это был мой список покупок, если тебе вдруг интересно, а сказать, я хотел другое. – Он достает из кармана листок с признанием, найденным на тамблере, которое они с Бобби вместе нашли очень крутым и единогласно поставили оценку «ну, после такого даже я бы сказал да». - Ты сильная и независимая, и это круто, правда. Но если мы будем вместе, я буду убивать всех насекомых в нашем доме. Я поделюсь своей картошкой с тобой, даже когда твоя закончилась, а ты все еще голодна. Я буду есть грибы, когда мы закажем большую пиццу. Я буду целовать твои синяки и ссадины...– Ханбин убирает листок, смотрит Дженни в глаза и понимает, что ему не нужны шпаргалки: его распирает от искренности, нужные слова сами срываются с языка. - Я отомщу Бобби за твой фикус. Я куплю тебе все ручки и текстовыделители, какие только захочешь. Я буду отправлять тебе случайные смс-ки и дарить глупые подарки. Я побегу в двенадцать часов ночи в Макдональдс, потому что ты захотела макфлури. Я буду похищать тебя и показывать самые удивительные места. Мы будем узнавать мир и учиться жить эту жизнь. Вместе. Я никогда не отпущу твою руку. Я буду любить тебя. К такому жизнь Дженни не готовила. Голова идет кругом и хочется взять перерыв на подумать. Руки дрожат, ноги трясутся, а на языке так и вертится глупое «я согласна на все». Ханбину хочется верить. Хочется засыпать и просыпаться, любуясь его тупой рожей, умиляться тому, как он пускает слюни на подушку, стирать его дебильные носки, смотреть с ним полнометражки Мияозаки, гулять под луной, кормить уток, держаться за руки и целоваться до тех пор, пока на губах не натрутся мозоли. - Ты не хочешь ни с кем встречаться, - продолжает свою пламенную речь Ханбин, - я и не заставляю. Отношения - для слабаков! Дженни Ким, ты выйдешь за меня? Теплый весенний ветер треплет темные волосы Дженни, забиваясь в легкие запахом цветов и яблок в карамели. Вокруг них столпились зеваки, которые наблюдают за происходящим, как за сценой из фильма. Если бы все было так просто, как в кино… Сейчас бы включить драматичную музыку фоном и выдержать паузу, а потом с милой улыбкой сказать Ханбину «ну, конечно я выйду, за тебя глупенький», потому что желание рожать борщи и варить детей в себе с самой первой встречи подавляла. Но Дженни не привыкла действовать импульсивно, идти на поводу у глупого сердца, а потому ей нужен перерыв, чтобы проораться, глядя в небо. Но все вокруг ждут ответа, которого нет, потому что она не «да», но и не «нет»( читай: «я как бы да, но боюсь последствий»). Ханбин тяжко вздыхает, понимая, что опять облажался. Ну, в том смысле, что Дженни немного сложнее, чем среднестатистическая героиня экранизации Николаса Спаркса, которые очертя голову, бросаются в водоворот чувств. Он встает с колен, отряхивает пыльные джинсы и подходит к ней. - Отвечай: да и нет. Быстро, не задумываясь. Тебя зовут Дженни? - Да. - Ты любишь щенков? - Да. - Ты любишь фикусы? - Да. - Ты носишь черные носки? - Да. - Ты любишь Розэ? - Да. - Ты выйдешь за меня? - Да, - на автомате говорит Дженни, тут же растерянно касаясь губ кончиками пальцев, как бы желая вернуть уже прозвучавший ответ. – Эй, так нечестно, ты меня заговорил! Ханбин её не слушает, надевает кольцо за два доллара, которое в сувенирной лавке дали на сдачу вместе с ушами Микки Мауса, на безымянный палец, мурлыча под нос песенку «никуда не денешься, влюбишься и женишься». - Можно я тебя уже, наконец, поцелую, или мне еще лет десять терпеть, пока ты морально созреешь? Дженни вспыхивает, как спичка, ей праведное возмущение внутренности обжигает, раскаленным металлом по венам плещется. Зрители на фоне театрально вздыхают, детям глаза закрывают, а сами взгляд отвести не могут, когда девчонка сама к Ханбину тянется, губы к губам припечатывает. Целует одновременно неумело и агрессивно – ноготками чужие предплечья царапает, больно кусается, сама ближе прижимается, словно желает одним целым стать. От сердца к сердцу вместо непрочных алых нитей канаты тянутся, связывая двоих на век. Где-то в небесной канцелярии молодые клерки, напутавшие с подбором родственных душ, облегченно выдыхают, поздравляя себя с тем, что эти двое друг друга не убили, решают отпраздновать эту маленькую победу и заказывают роллы. - Очень невоспитанный агрессивный енот, - со счастливой улыбкой бормочет Ханбин, отстраняясь, слизывая с искусанных губ кровь. - Укушу, - грозно говорит Дженни, млея от прикосновений парня. И что-то Ханбину подсказывает, что кусать его будут явно не в шею.

***

- Ты представляешь, если б ты тогда не упала передо мной, мы могли бы и не найти друг друга, - с восторгом рассуждает Ханбин, кроша хлеб уточкам. - Ага, я теперь каждый год буду в этот день объявлять траур, - флегматично бормочет Дженни, со страхом поглядывая на птиц. - Почему, тебе что-то не нравится? – с беспокойством спрашивает парень. - Ты только что наблюдал за совокупляющимися енотами и кричал, что хочешь также. Дженни стоит рядом с ним, красная от смущения и возмущения: абсолютно невинная прогулка в зоопарк обернулась полной катастрофой, потому что именно в этот день, именно в этом месте, именно у них на глазах еноты решили заняться продолжением рода. Утки в пруду с удовольствием поглощают хлеб и с нетерпением ждут продолжения этой чудной истории. - Ну и что тут такого? Я, между прочим, взрослый парень и у меня есть свои физиологические потребности, так сказать. - А чтобы при этом на мне был костюм енота - тоже твоя физиологическая потребность? Он тянет её к себе ближе, в объятия заключает и нежно целует в плечо. - Малыш, но ты в нем такая горячая, - эротично шепчет на ушко. - Какой же ты придурок! – в сердцах бросает Дженни, но вырваться не пытается. - И я тебя люблю, - с довольной улыбкой отвечает Ханбин, крепче в руках сжимает, носом в волосы зарывается и любимый запах вдыхает. Он её не отпустит. Вот вообще никогда. Утки возмущенно крякают, требуя продолжения банкета, и единогласно решают, что настоящая любовь выглядит именно так.