Детские игры

      Чуе почти тринадцать, и он уже начинает чувствовать на себе внимание подрастающих альф. За ним наблюдают куда бы он ни шел, чаще издалека, мерзкое перешептывание за спиной и грязные фразы порой долетают до чуткого слуха рыжего омеги. Восприятия запахов резко усилилось, а его собственный запах стал ярче — верный признак взросления, а значит, его сущность начинает пробуждатся. И уже скоро начнется это, со страхом и отвращением думает Накахара.       Чуя постоянно чувствует на себе чужие взгляды — липкие, похотливые, от которых хочется отмыться. Руки невольно сжимается в кулаки, так и хочется врезать по роже этих тупых, озабоченных ублюдков.       Чуя старается принимать душ днем, все время следит за тем, что происходит у него за спиной и засыпает с ножом под подушкой. Формально альфы и омеги разделены и теперь обитают на разных этажах. Но администрацию приюта не слишком волнует, что происходит после захода солнца.       Это происходит в одну из ночей, когда сонный и растрепанный рыжий мальчишка, зевая, шел по коридору в туалет. Их было четверо, Ито и трое его дружков-переростков. Даже в темноте Чуя узнал его по резкому, раздражающему запаху. Заносчивый подросток так и не забыл свое позорное поражение на той тренировке и затаил тихую злобу. Поначалу довольствовался грязными слухами, которые лично придумывал и распускал, а его дружки втихаря исписывали дверь его комнаты оскорблениями.       Один раз Ито даже пытался лично при всех проучить «рыжего недомерка» и указать «маленькой омежьей шлюшке» ее место. Точный удар в солнечное сплетение и следующий в челюсть прервал поток блестящих мыслей. Собравшихся посмотреть на представление подростков разогнал невовремя появившийся учитель, а Чую в тот день отправили к директору. Ито же еще долго лечил сломанный нос.       — Попался, сучёныш, — в глазах Ито зажигается опасный огонек, — Что же мне с тобой такое сделать, чтобы ты надолго запомнил урок?       Ито слишком близко наклоняется к лицу рыжего омеги, стараясь разглядеть страх в аквамариновых глаза. Другие двое крепко держат Чую, скрутив его руки за спиной. Накахара ведет плечами, морщась от отвращения.       — Ты бы научился сначала душевую использовать по назначению, а не только чтоб подрочить, а уж потом к омегам лез, — презрительно выплевывает Накахара. Ито багровеет от ярости и замахивается для удара, но Чуя метко бьет по колену одного из подростков, а другому заезжает локтем под ребра. Хватка ослабевает, и рыжий мальчишка ловко высвобождается из захвата.       Завязывается недолгая драка. За движениями быстрого омеги сложно уследить, особенно в темном коридоре, и очень скоро оба дружка Ито, тихо скуля, валяются на полу держась за пах.       — Где он?! — Ито нервно озирается по сторонам. Холодное лезвие ножа прижимается к горлу, заставляя вздрогнуть.       — Чуя. Мы же просто пошутили. Брось нож! Я бы никогда ничего плохого тебе не сделал, — испуганно тараторит альфа.       — Эй, рыжий, брось нож, мы уже уходим, уходим!              Альфы из старшей группы поднимаются с пола, пятясь к лестнице.       — Еще раз здесь увижу — кастрирую, — гневно шипит Накахара. — Всем понятно? - Альфы нервно кивают.       — И дружкам своим озабоченным передай, — Чуя убирает нож и резко отталкивает Ито от себя, напоследок не удержавшись и всё же сломав придурку руку. Ничего, переживет, будет дрочить левой. А, нет, не будет — злорадно думает Чуя и со всей силы бьет по яйцам. Альфы сбегают, поджав хвост. Чуя последний раз оглядывается и устало бредёт в свою комнату. Адреналин бурлит в крови, а сон как рукой сняло.       Он не замечает высокую фигуру, что скрывается во мраке коридора. Пара золотисто-зеленых глаз все это время внимательно наблюдала за юным омегой.       — Жаль, что не удалось вмешаться и сыграть роль прекрасного принца и спасителя, — усмехается Френсис. — Омега и без меня прекрасно справился.       Но с другой стороны, всегда интересно наблюдать за спектаклем, который сам же и поставил. Фицджеральд с самого детства умел ловко манипулировать окружающими, провоцируя нужные ему ситуации, и привык всегда добиваться своих целей.       — А ведь так даже еще интереснее, — думает Френсис, делая глубокий вдох — манящий запах экзотических цветов все еще чувствуется в воздухе. Альфа проводит хищным взглядом уходящего омегу.       — Я всегда получаю все самое лучшее, — усмехается Френсис.       — Чуя Накахара, ты должен перестать так остро реагировать на безобидное проявление естественного интереса со стороны альф, — директор Хаято устало трет переносицу, снимая очки. — Я больше не намерен терпеть твоё агрессивное недопустимое поведения и попытки калечить других воспитанников.       — Вот как вы это называете…       Чуя хмурится, поджимая губы и изучая стол, изо всех сил стараясь подавить рвущееся возмущение.       — Послушай, Чуя-кун, — директор старается смягчить голос, словно пытается объяснить очевидные вещи несмышленому ребенку. И в каждом слове скользит фальшь и снисхождение. Как же бесит!       — Ты растёшь, и взрослеешь, и становишься красивым омегой. Альфы из старших групп естественно будут реагировать на твой привлекательный запах, уж такова их природа. И если их внимание становится слишком навязчивым, постарайся быть выше этого и просто игнорируй. Ито не сделал бы тебе ничего плохого, ты ему просто очень нравишься. Он просто хотел привлечь твое внимание, вот и всё.       — В гробу я такое внимание видел, — тихо шипит Накахара.       — И вообще, вы, омеги, сначала сами провоцируете альф своим развратным поведением и одеждой, крутитесь перед ними, дразните своим запахом, а потом жалуетесь, что альфы к вам пристают. Совсем стыд потеряли, — теперь уже строго замечает директор.       — Тогда вам следует выдавать нам менее сексуальную одежду, Хаято-сан, — язвительно парирует Чуя.       — Я встал ночью чтобы посса… пойти в туалет, в ночной пижаме с котиками, которую вы выдаете всем воспитанникам приюта. Очень сексуально и провокационно, да, — ядовито добавляет рыжий омега. — И почему вы не спросите у этих несчастных воздыхателей, что они, альфы из старшей группы, делали на этаже омег ночью?! Если альфы теряют остатки мозгов от чужого запаха и не способны удержать свой член в штанах, может самое время начать им выдавать подавители?       — Не смей хамить мне, щенок, и учить меня, что делать, — лицо Хаято багровеет от ярости. — Ты прекрасно знаешь, что прием подавителей в приюте под запретом. Гормональные препараты вредят несформированному растущему организму и могут нанести в будущем непоправимый вред репродуктивной системе. Еще одна жалоба на твоё поведение, и ты вылетишь отсюда, Чуя Накахара. Я больше не намерен терпеть здесь твои выходки. Свободен. Подумай над своим поведением и научись, наконец, уважать сильный пол.       Чуя пулей вылетает из кабинета, борясь с желанием хлопнуть дверью.       — Современные омеги совсем распустились, — раздраженно думает директор, доставая из тайника в столе фляжку с виски и наливая его в горячий кофе. — На альф смеет руку поднимать, дерзит старшим, в наше время такого не было. Дрянная молодежь! Если бы не Мори-сан, он бы давно вышвырнул обнаглевшего омегу на улицу. А так неизвестно, сколько еще этот щенок будет трепать ему нервы? Впрочем, Хаято-сан смутно догадывался, для каких целей понадобился Огаю его юный воспитанник. Мерзкая улыбка озаряет директора приюта.       Красивых, юных омег обычно забирали из приюта на обучения госпожи Озаки до наступления первой течки. Чтобы озабоченные альфы-подростки не испортили раньше времени ценный товар. Хаято-сан с удовольствием навещал своих бывших воспитанников после работы. Ведь благодаря тесному сотрудничеству с Мори Огаем, ему была предоставлена прекрасная возможность посещать заведение Озаки в любое удобное время совершенно бесплатно.       И Хаято не отказался бы встретить через пару лет дерзкого омегу в борделе Озаки, и вот тогда он точно научит Накахару хорошим манерам.       — Ты опоздал на пять минут, — театрально заныл Дазай.       — Радуйся, что вообще пришел, вешалка для бинтов, — недовольно фырчит Чуя.       — Неужели Чуя так сильно скучал по мне, что даже сбежал с урока? — карий глаз Осаму хитро блестит из-под лохматой челки.       — Вот ещё! — моментально взвивается рыжий омега. — Нужен ты мне больно! Просто лекция в актовом зале была слишком долгой и занудной.       Чуя отворачивается, чтобы Дазай не заметил его волнения и легкого румянца на лице, но Осаму, разумеется, замечает.       — Хватит уже бред нести! — Накахара отвешивает другу дежурный подзатыльник.       Они удобно устроились под тенью старого раскидистого дерева в заброшенной части сада, находящегося неподалеку от приюта. За деревьями никто особо не ухаживал, но Чуя все равно любил это тихое уединенное место. Осаму, прислонившись спиной к мощному стволу, выкладывает прямо на траву принесенные книги: «Энциклопедия опасных ядов», «Темное средневековье: тайны инквизиции», «Япония: запретные техники и методы убийства», «Орудия пыток от древних веков до наших дней». Чуя лениво бросил взгляд на названия. Впрочем, выбор литературы его ни разу не удивил. Он давно смирился со странными увлечениями своего не менее странного друга. Интересно, почему Осаму так сильно очарован смертью, думал Чуя, рассматривая, как лепестки сакуры медленно кружились в воздухе. Пару розовых лепестков забавно приземляются прямо на каштановую макушку и путаются в волосах, и Накахара инстинктивно тянется, чтобы убрать их, прежде чем понимает, что делает. Волосы Осаму пушистые и мягкие на ощупь. Их хочется гладить и трогать. Что за странные мысли!       Чуя хочет отдернуть руку, но в этот момент Осаму прижимается щекой к его ладони и доверчиво трется.       — Можешь погладить меня, Чуя, — Дазай лукаво улыбается, хитро щуря свои бесстыжие карие глаза, словно прочитав его мысли.       — Ещё чего! Ты же не кот! — фырчит рыжий.       — Мяу, — выдает Осаму с совершено невозмутимым выражением лица. Чуя моргает от неожиданности, а потом заливается задорным звонким смехом. Он чувствует, как напряжение, копившееся несколько дней, начинает медленно его отпускать.       — А ты знал, Чуя, что родись ты в Средневековой Европе, тебя могли сжечь на костре просто за рыжие волосы? — оживляется Осаму.       — Да, я просто счастлив это слышать, — Чуя приоткрывает один глаз, недовольно поглядывая на лучшего друга. Накахара, вытянувшись на траве, удобно устроил голову на коленях Осаму и теперь вполуха слушал привычный слегка раздражающий треп, не особо вслушиваясь в слова, воспринимая их скорее как стрекотание сверчков в траве.       — Чуя, а ты знал, что все медицинские инструменты были изначально орудиями пыток? Вот, смотри! — голос Осаму полон восторга и энтузиазма. Дазай показывает пальцем на картинку, где Чуя замечает скальпель и какой-то странный изогнутый инструмент с зазубринами.       — Это современный скальпель, а это пыточный инструмент. А ещё Мори-сан точно такой же скальпель все время в кармане носит, — доверительно сообщает Осаму.       — Правда? — Чуя зевает, вновь прикрывая глаза от солнца. Присутствие Осаму поразительным образом успокаивало его.       Чуя не замечает, как задремал на неудобных коленях скумбрии. Дазай откладывает книгу, заворожено вглядываясь в необычно спокойное и умиротворение лицо. Этот рыжий комок ярости сейчас так доверчиво спит. Осаму необычно тих, он даже затаил дыхание, боясь ненароком потревожить чужой сон. Мальчишка восторженно рассматривает подрагивающие пушистые ресницы, россыпь едва заметных веснушек на бледной коже, останавливаясь на приоткрытых во сне тонких губах.       Осаму осторожно касается подушечками пальцев чужой кожи, задумчиво перебирает вьющиеся рыжие волосы. Каждое мгновение проведенное с Чуей — драгоценное. Дазай хочет остановить время и оставаться как можно дольше здесь, под сенью цветущей сакуры. Касаться друг друга уже давно стало для него почти физической потребностью. Ему это было нужно, невыразимо нужно. Дазай знал, что это взаимно, просто Чуя еще стесняется открыто проявлять свои чувства, но так доверчиво тянется к нему во сне и никогда не отталкивает. Присутствие Чуи было также необходимо. Без него воспитанник босса чувствовал странную тянущую пустоту в груди, его словно тянуло в приют. Дазай использовал любую возможность, чтобы сбежать к своему рыжему другу. Когда они оказывались рядом, время словно исчезало. Хотелось сбежать, скрыться ото всех, создавая свой собственный мир, в который посторонним вход был воспрещен. Рядом с Чуей Дазай чувствовал слабое тепло, а он редко ощущал нечто подобное.       С самого рождения Осаму был лишен способности испытывать самые обычные для человека эмоции. Природа наградила его ярким, изощренным умом и редким опасным даром. Но взамен забрала у дьявольского вундеркинда все его чувства. Обычные детские радости были ему не доступны. Он словно родился неполноценным, сломанным. Словно в его голове с самого рождения отключили что-то важное. Осаму был так сильно очарован смертью потому, что жизнь не имела для него особой ценности. С самого рождения она казалась ребенку всего лишь серым раздражающим сном. Осаму часто спрашивал себя: а он вообще жив? Что, если он всего лишь один из неудачных экспериментов доктора Мори, умерших во время его опытов, которого зачем-то воскресили? Что если на самом деле он всего лишь живой мертвец? Это было главным страхом маленького Осаму. Дазай с детства ненавидел боль, но вновь и вновь резал руки тонким скальпелем, с радостью ощущая отголоски боли. Он мог часами смотреть, как алая кровь медленно стекает по тонким пальцам, ударяясь о края ванны. Только так Осаму мог убедится, что все еще жив.       Его жизнь была напрочь лишена красок, пока однажды в нее не ворвался рыжий огненный вихрь с пронзительными аквамариновыми глазами. Чуя был слишком живым и чистым для этого насквозь прогнившего мира. Лишь рядом с ним Осаму мог почувствовать себя не маленьким монстром, а обычным ребенком. Почувствовать себя живым. Осаму знает, что Чуя никогда не оттолкнет его и не отвернется, даже увидев его самую отвратительную сторону. Его тело, покрытое множеством шрамов, было таким же уродливым, как и его душа. Осаму знает, что Чуя хочет узнать, что скрывается под его бинтами, хоть деликатно не говорит об этом. Когда-нибудь я обязательно покажу тебе свои шрамы, тихо шепчет Осаму. Когда-нибудь.       Чуе тринадцать, и, помимо скучных занятий и так полюбившихся ему тренировок Хироцу-сана, он вынужден посещать постыдные уроки госпожи Озаки.       Озаки была красивой молодой женщиной с выразительными янтарными глазами, а ее рыжие длинные волосы были такого же огненного оттенка, что и у самого Чуи. Кое-сан предпочитала наряды в традиционном японском стиле, держалась величественно и с достоинством, а спину всегда держала идеально ровной. Кое встретила подростка легкой одобряющей улыбкой. Ее голос звучал мягко и плавно, словно журчание ручья в саду камней. Ее движения, красивые и плавные, завораживали своей грацией. Но даже так в ее голосе чувствовалась сталь, а янтарные глаза словно видели его насквозь и вскрывали не хуже скальпеля. В этой хрупкой, красивой женщине чувствовалась железная воля, иначе она бы не смогла выжить в жестком мире мафии и добиться успеха и независимости в своем бизнесе. Чуя интуитивно опасался ее и понимал, что этой женщине лучше не перечить. Годы, проведенные в Портовой Мафии, научили Озаки быть безжалостной и беспощадной, особенно когда дело касалось ее работы, и Чуя не хотел бы испытать на себе всю силу ее гнева. Накахара опасался Озаки, хотя чувствовал, что она не желает ему зла.       — Можешь называть меня старшей сестрой, — говорит госпожа Кое в их первую встречу. — Запомни, Чуя-кун, если хочешь вступить в Портовую Мафию, ты должен знать, как правильно держать себя в высшем обществе. Также время от времени тебя придется выполнять задания под прикрытием. Я научу тебя успешно устранять цели любой сложности.       Уже тогда расплывчатая формулировка «задания под прикрытием» ему не понравилась…       Поначалу обучение сестрицы Кое можно назвать вполне терпимыми. Озаки учит его правилам поведения в высшем обществе, ведению переговоров, изучению чайной церемонии. Он учится разбираться в традициях, европейской и японской кухне, пытается запомнить сотни разных столовых предметов и учится идеальному поведению за столом.       К концу второго месяца Чуя может с легкостью сесть на шпагат и с легкостью выгнуть свое тело в самой невероятной позе. Чуя искренне недоумевает, зачем ему это нужно, но Озаки не устает повторять о важности гибкости и пластичности. Кое-сан говорит о важности идеально владеть своим телом и что Чуя будет непременно благодарен ей в будущем.       То, что происходило дальше подросток предпочел бы навсегда забыть. Если бы мог. С каждым днем Чуя все сильнее ненавидит свое отражение в зеркале. Озаки одевает Чую в изумрудное тонкое кимоно из струящегося тонкого шёлка, расшитого яркими цветами камелии. Подросток чувствует себя голым, тонкая ткань подчеркивает его хрупкую фигуру, открывая острые ключицы и тонкую шею. Озаки больно тянет волосы скрепляя прическу маленькими шпильками, оставляя несколько рыжих прядей спадать на лицо и украшает волосы ярким цветком. Когда Озаки подводит Чую к зеркалу, он готов сквозь землю провалился от стыда. Сестрица отлично, как бы ненавязчиво подчеркивает природную красоту своего воспитанника. Подросток пару раз моргает и не узнает себя: аквамариновые глаза, обрамленные густыми ресницами, кажутся невероятно яркими и большими, тонкие губы приобрели нежный персиковый оттенок и влажно блестят, огненно рыжие волосы подчеркивают фарфоровую бледность кожи, а маленькие веснушки полностью исчезли. Из зеркала на Чую смотрит красивая фарфоровая кукла с хрупкой точеной фигурой, тонкими запястьями и яркими аквамариновыми глазами. Хорошо, что Осаму не видит этот позор.       — Ты такой красивый, Чуя, — тихо воркует Озаки. — Самый красивый омега из всех, что я видела в своей жизни. Твой запах уже почти сформировался, такой прелестный манящий запах экзотических цветов. Утонченный и манящий, как изысканные французские духи.       Чуе хочется сдохнуть.       — Такой запах способен свести с ума любого альфу, и заставить утратить бдительность. Твое тело — твое главное оружие, Накахара Чуя. Умей правильно его использовать, — жестко добавляет Озаки.       Бездушная красивая кукла, идеальное воплощение похоти и порока — вот что из него пытается сделать Озаки Кое. Чуя не питал иллюзий и давно понял, что альфы в современном обществе либо относились к омегам как к красивой игрушке для удовлетворения похоти, либо смотрели на омег как на покорный, здоровый инкубатор для своих бесценных генов, идеальный сосуд для спермы и вынашивания потомства. Чувства предмета, разумеется, никого не интересовали. Это было бесчеловечно и жестоко.       Рыжий подросток готов молится всем богам, в которых не верит, чтобы у него появилась полезная для мафии способность. Неужели он так отчаянно тренировался, чтобы избежать своей участи на занятиях старика Хироцу, и всё напрасно? Даже если его примут в Портовую Мафию, ему не избежать позорных «миссий под прикрытием»? Омега — звучит как приговор, и хотя до официального определения сущности и статуса остается ещё год, надежда на спасение тает на глазах.       Чуя, скрипя зубами, переворачивает очередную страницу «трактата любви», которые его заставляет изучать Кое. Книга кажется невероятно тяжелой. Если бы не пристальный взгляд наставницы, он бы давно выбросил ее в окно.       — Ты словно ядовитую змею в руках держишь, — усмехается Озаки, изящно поднося к губам чашку с ароматным чаем. Описания в книге отличаются излишней длительностью, а каждую страницу украшают весьма откровенные иллюстрации. Чуя никогда не хотел знать всего этого. Накахара не хочет изучать «науку любви», выслушать лекции Озаки о важности владения интимными мышцами, о тысячах способов идеального ублажения альфы, о позах с максимально глубоким проникновением. Чуя не хочет слушать о техниках оральных ласк.       Даже мысль о том, что ему придется отсасывать какому-то уроду «чтобы цель потеряла бдительность» вызывает рвотный рефлекс. Почему нельзя просто свернуть шею или сразу перерезать горло?! Оказывается, нельзя.       — Так мы далеко с тобой не продвинемся, — разочарованно вздыхает Кое, видя отсутствие этнузиазма своего подопечного. — Следуй за мной.       В каждой комнате элитного борделя Озаки есть зеркало с секретом, тот, кто находится по другую сторону стены, прекрасно видит и слышит всё, что происходит в спальне. Это очень полезно, ведь гостями заведения часто становятся влиятельные политики и известные бизнесмены. Как известно, владеющий информацией владеет миром. Озаки заставляет Чую смотреть. Он хочет зажмурить глаза и закрыть руками уши, исчезнуть, сбежать, но Кое внимательно следит за его реакцией. Наставница предварительно стоит за его спиной, отрезая единственно возможный путь к оступлению, её руки ложаться на плечи.       Чуя никогда прежде не видел альфу во время гона… Ладно, он вообще никогда не видел голых альф. До того как он попал на обучения к сестрице Кое, подросток вообще смутно представлял, что такое секс и, в отличие от других воспитанников приюта, вопросы взрослых отношений его не интересовали от слова абсолютно. Накахара, конечно, догадывался, что никто не станет церемониться со шлюхой, но то, что он видел, было действительно отвратительным. Чуя смотрел на происходящее с нарастающим ужасом, как смотрят свидетели на неизбежную катастрофу. У него леденеют руки, а ноги кажутся ватными, к горлу показывает ком. Впервые ему по-настоящему страшно. Нет, нет, нет, что угодно только не это.       — Очень скоро ты сам этого захочешь, гормоны сделают свое дело, поверь мне, — шепчет Озаки, склоняясь к уху своего воспитанника, и Накахара дергается, как от хлесткой пощечины. Нет, ему не нравится, Чуя не чувствует ничего, кроме отвращения и страха.       — А если не понравится, для успешного выполнения задания всегда есть это, — Озаки взглядом указывает на полку с сильными афродизиаками. — Чем быстрее ты примешь неизбежное, похоронишь свою бессмысленную гордость вместе с чувствами, тем лучше для тебя, Чуя-кун.       Нет, нет. Он никогда не смирится. Всё, что угодно, только не это. Он даже согласен на двойной суицид с Дазаем. И хотя, в отличии от Осаму, Чуя отчаянно хочет жить, это не жизнь.       Накахаре кажется, что это продолжается целую вечность, хотя в реальности все заняло не больше двадцати минут. Как только все закончилось, рыжий подросток сразу же бросился в туалет, упал на колени и, скорчившись над унитазом выблевыл свой завтрак. Так мерзко ему еще никогда не было. Чуя долго моет лицо в холодной воде, пытаясь взять себя в руки. Его все еще трясёт, а пальцы леденеют, Накахара не может избавиться от липкого, противного страха. Чуя пытается привести в порядок спутанные волосы, глядя на свое отражение. Бледное лицо с синими губами и большие испуганные глаза, еще никогда Чуя не чувствовал себя таким жалким.       Меньше всего на свете рыжий подросток сейчас хочет видеть свою наставницу, а тем более говорить с ней. Еще только войдя в зал, Чуя интуитивно чувствует: он все-таки навлек на себя гнев Озаки. Кое выглядит скучающе, а ее голос звучит обманчиво-ласково, но подросток понимает, он не оправдал ожидания, а разочаровывать Кое-сан опасно.       — Думаешь, у тебя есть выбор, Чуя? — мягко спрашивает Озаки, глядя в расширенные от страха глаза воспитанника. Вишнево-янтарные глаза обжигают холодным гневом. — Запомни, у омег его никогда не было. Думаешь, Дазай тебя защитит? Как только он почувствует вкус власти, он забудет о тебе. Он просто позабавится с тобой, а после сломает и выбросит как надоевшую игрушку. И тогда ты вновь окажется здесь. И тогда у тебя будет два варианта: либо бордель, либо я обучу тебя соблазнять и убивать. Остальные пути в Портовой Мафии для омег закрыты. Как только ты вступишь в её ряды, у тебя не будет права на ошибку, ты не сможешь ослушаться приказа просто потому, что тебе не нравится. И как бы ты ни старался, тебе не удастся избежать «заданий под прикрытием». Попадаешь в немилость к Мори — окажешься на улице. В лучшем случае.       — Думаешь, ты сможешь отбиваться вечно, Чуя? Оказавшись в трущобах, ослабеешь от голода, и рано или поздно попадешься в лапы какой-нибудь банде озверевших альф, которая пустит тебя по кругу. И сдохнешь где-нибудь в канаве. Или тебя подсадят на наркоту. Или продадут на аукционе, где ты станешь собственностью какого-то старого богатого извращенца. Поэтому постарайся проявить себя и никогда не разочаровывай Мори-сана. Правда, пока ты являешься личной игрушкой Осаму, тебе ничего не угрожает, — сладкий голос Озаки так и сочится ядом. — Поэтому тебе следует оставаться ей как можно дольше. Напрасно ты пренебрегаешь моими уроками, я могла бы помочь тебе сохранить его интерес. Невинность и неопытность быстро приедаются в постели. Я бы могла научить тебя быть по-настоящему искушённым любовником, способным удовлетворить самое извращенное желание. Подумай об этом. У тебя нет права на любовь, Накахара Чуя, запомни это.       О чем только что говорила его наставница? Он не любит Осаму! Не любит ведь, правда? Но почему сердце бьется в груди раненой птицей? Кое-сан говорила еще много жутких вещей об Осаму. Но ведь она совсем его не знает.       Да, Чуя прекрасно понимал, что Дазай жесток, что Босс Портовой Мафии выбрал приемника себе под стать. Но никто не знает Дазая так, как знает он. В нем всегда видели лишь маленького монстра и вундеркинда, безжалостного и гениального приемника босса. Но никто не рождается монстром. Монстров создают люди. Чуя видит в Осаму брошенного одинокого ребенка с изуродованной душой. Такого же, как он сам. Чуя не верит Озаки, он верит своему сердцу.       — Дыши! Дыши! Вот так, — Чуя бьется в руках Осаму, дезориентированный и испуганный после очередного кошмара. — Всё закончилось. Это просто страшный сон, Чуя.       Осаму прижимает рыжего омегу к себе, пока Чуя не утыкается носом в грудь своего друга, вцепляясь в острые плечи.       — Не хочу… Не хочу быть омегой, — тихо всхлипывает Накахара. Осаму медленно гладит рыжего друга по вздрагивающей спине, чувствуя, как рубашка медленно намокает от слез. Дазай скрипит зубами от бессилия, молча проклиная босса, Озаки и ее уроки.       — Я никому тебя не отдам, Чуя, — тихо шепчет Осаму, ласково гладя рыжего омегу по спутанным волосам. — Старик Хироцу считает тебя способным учеником, самым упорным и способным. Когда ты вступишь в Портовую Мафию, мы станем напарниками и будем работать вместе. Никаких «заданий под прикрытием» или чего ещё там наплела Озаки. Я не допущу этого.       Чую окутывает густой гранатовый запах, словно ластясь к коже, стараясь укрыть собой, спрятать от всего мира. Рыжий слушает уже ставшее родным биение сердце Осаму, хотя он всегда кажется безэмоциональным, его сердце сейчас бьется как бешеное.       — Осаму.       Чуя отрывается от груди друга и заглядывает ему в глаза. В кристально- голубых глазах Накахары видно море отчаяния и боли, и холодную, непоколебимую решимость.       — Обещай мне, Осаму, что если что-то пойдёт не так.       Мы прыгаем с огромной скалы прямо в океан.