Детские игры

      Арахабаки — древнее божество, источник загадочной разрушительной силы. Настолько древнее, что легенды о нем практически не дошли до наших дней. Одни полагали, что Арахабаки не обладает собственным разумом, подобен природной стихии урагана и шторма. В одной из легенд Арахабаки изображали с рыжими волосами и считали демоном хаоса и неповиновения.       Вот уже второй час Чуя проводит в библиотеке, пытаясь отыскать крупицы информации об Арахабаки. И сделать это оказалось чертовски трудно. Как проклятый русский смог вообще о нем узнать?! Гоголь явно не знаток японской мифологии.       — Что читаешь? — Кью подкрался незаметно. У странного мальчишки была раздражающая привычка совершенно бесшумно подкрадываться сзади и заглядывать через плечо. Вот и сейчас Кью невозмутимо забрался на колени Чуи и с любопытством заглянул в книгу.       — Энциклопедию по мифологии, — устало говорит Накахара, обнимая Кью. Чуя ласково улыбается, взъерошивая растрепанные волосы мальчишки. Рыжий подросток в некотором роде привык к странному ребенку и даже к его стремной кукле. Настолько, что присутствие Кью совсем не напрягает. Ну, почти. Интересно, он вообще умеет читать? Судя по осмысленному взгляду, который скользит по тексту, более чем.       Текст без картинок быстро надоедает странному ребенку, и теперь он с ещё большим интересом начинает изучать лицо рыжего подростка.       — Плохие сны, братик? — маленькая детская ладонь неожиданно ложится на щеку рыжего подростка. Кью смотрит на Чую своим особым немигающим взглядом с неестественно расширенными зрачками. В глазах сумасшедшего ребенка Чуя видит пугающее понимание.       — Да, — тихо отвечает рыжий подросток. Темные тени залегли под аквамариновыми глазами Накахары. Неудивительно, что даже сумасшедший ребенок это заметил. Проклятье!       — К тебе они ведь тоже по ночам во сне приходят, да, братик Чуя?       — Кто приходит?!       — Врачи, — шепотом поясняет ребенок. — Во сне ты снова оказываешься в том плохом месте.       — Ты что-то путаешь, Кью, — головная боль начинает нарастать и Чуя мотает головой, пытаясь избавиться от нарастающей внутренней тревоги.       — Врачи ведь тоже делали тебе очень больно. Снова и снова. Они держали тебе в плохом месте под землей. Догра Магра мне все рассказала. Всё-всё.       На лице странного ребенка сияет жуткая улыбка.       — А потом их всех поглотило. Черное пламя, — смеется Кью.       Это ложь. Кью просто сумасшедший.       Чуя чувствует, как его начинает трясти от необъяснимого, почти иррационального страха. Внутри поднимается что-то темное, жуткое, оно змеей вползает в его разум, вспыхивая проклятыми буквами       — Братик, у тебя кровь.       В носу неприятно щиплет, на губах чувствуется отвратительный металлический привкус. Первые капли алой крови падают на белые страницы книги, расползаясь уродливым пятном вокруг проклятого имени.       Арахабаки.       Гоголь украдкой наблюдает за Натаниэлем из-под опущенных ресниц. Он бы хотел сладко потянуться, но боль от иглы на локтевом сгибе мешает ему этого сделать. Капельница. Гоголь смутно помнит, как начал терять сознание, отчаянно цепляясь за плечи Чуи, как утопающий. Как перепуганный рыжий подросток подхватил его, удерживая из последних сил не давая упасть на грязный пол. В гаснущем сознание он помнил крик о помощи. Помнил, как Натаниэль тащил его на руках до медкабинета, а Гоголь довольно уткнулся ему в шею, вдыхая родной запах ладана и меда. И напрасно говорят, что нечисть ладана боится, Гоголь давно ничего не боялся, тем более церковных благовоний.       С перепугу Чуя перебудил тогда всех учителей, а потом потребовал вызвать врача прямо посреди ночи. А Натаниэль так и нес его на руках до медицинского кабинета, а потом аккуратно опустил на кровать. Чуя ушёл сразу после визита врача, а вот Натаниэль так и просидел у его постели, не смыкая глаз до самого утра.       Готорн предельно сосредоточен и собран. Его большие ладони сложены в молитвенном жесте, а в изумрудных глазах горит непоколебимая решимость. Красивые губы четко произносят слова на латыни. Ты молишься так страстно и исступленно, Натаниэль. Залюбуешься. Так отчаянно пытаешься спасти мою заблудшую душу.       — С таким трепетом и нежностью перебираешь страницы бесполезной потрепанной книги. Твою бы энергию да в нужное русло. Я все про тебя знаю, Натаниэль, — Гоголь мысленно улыбается. — Знаю, как не спишь по ночам, мечтая обрести покой и отогнать греховные мысли и сны, полные похоти и желания. Ты можешь хоть до посинения стоять под холодным душем по утрам, проклиная слабость плоти и порочность своей сущности. Ты не сможешь избавиться от этого наваждения.       — Давно ты не спишь? — на щеках набожного альфы приступает легкий румянец.       — Давно, — лукаво улыбается Николай.       — Хочешь, я тебе Библию почитаю?       — Нет, — капризно заявляет Гоголь, словно издеваясь над бедным Готорном.       — Но я думал, тебе нравится, когда я тебе вслух Библию и молитвы читал? — теряется Готорн.       — Нет, — лукаво улыбается Гоголь, — мне просто нравится слушать твой голос. Он очень чувственный. Лучше стихи мне почитай. Любовные, скажем. Античные авторы вполне сойдут.       — Хватит паясничать, — моментально взвивается Натаниэль.       — Да я абсолютно серьезен, — смеется Гоголь.       — Ты одержим! Неужели ты не понимаешь…       — А ты, значит, в экзорциста решил поиграть? — глаза чокнутого русского загораются опасным огнем и азартом. — Или, может хочешь, жаждешь наказать заблудшего грешника? Покажешь мне, как?       — Я лишь хочу спасти твою бессмертную душу! — Готорн багровеет от ярости и смущения. А его красивый голос дрожит от праведного гнева. — Как ты не понимаешь, если ты сейчас не раскаешься и не избавишься от своей одержимости, то после смерти непременно отправишься в ад! Не бойся, я не допущу этого! Я буду бороться за твою душу и не отдам ее на поругание и глумление демонам!       — Ты глупец, Натаниэль, — холодно обрывает Гоголь.       — Оглянись вокруг. Мы давно живем в чистилище, — голос Гоголя звучит устало, словно ему приходится объяснять очевидные вещи несмышленому ребенку. — Наш мир — это маленькая проекция ада. Созданная мыслями и поступками миллиардов людей.       Готорн пораженно смотрит на безумного русского, теряя дар речи.       — Ад давно пуст. Все демоны — здесь.       — Ты безумен, — в ужасе шепчет Готорн.       — Да, я сумасшедший, — зло рычит Гоголь подаваясь вперёд. — Но помни, Натаниэль, только безумцы всегда говорят правду! Если завтра ты умрешь, как бы ты хотел провести свой последний день? Защищаясь от жизни и собственных желаний, прячась за лживой древней книгой? У тебя есть реальный шанс умереть мученической смертью, ведь это единственная радость, доступная верующему.       — Или, — его взгляд смягчается и становится гипнотическим и странным. — Ты можешь остаться со мной, и я покажу тебе, что такое земное счастье. Так что ты выберешь, Натаниэль Готорн?       — Тебе не одурачить меня своими лукавыми речами, — вспыхивает Натаниэль, выскакивая из комнаты и шепча слова оберегающей молитвы.       — А я ведь говорил совершенно серьёзно, — Гоголь обессилено откидывается на подушку. — Встанешь у него на пути — погибнешь. Останься, останься со мной, Натаниэль.       Этой лунной ночью Готорн вновь не может сомкнуть глаз. Молитвы не могут избавить его от странного томления. Стоит закрыть глаза, как образ иностранца вновь возникает перед ним. Его ангельски красивые глаза, его странная улыбка.       Натаниэль словно слышит его голос. Готорн ворочается в постели без сна, не в силах избавиться от этого наваждения.       Это было похоже на возвращение домой. Словно он обретал частичку потерянной души. Пусть иногда Гоголь испытывал его веру и смущал лукавыми речами. Без странного русского на душе было тоскливо и погано. Но никогда еще это ядовитое чувство так не грызло его изнутри. Это странная тоска, его словно вело, непреодолимо тянуло к Гоголю.       Серебристые волосы разметались по подушке, искусанные губы приобрели пунцовый оттенок и слегка приоткрыты. Длинные ресницы слегка подрагивали во сне. Спал Гоголь крайне беспокойно, метался и тихо шептал во сне. Натаниэль ласково коснулся ладонью щеки Гоголя, осторожно очертил подушечками пальцев линию тонкого шарма.       Кощунственно ранить столь прекрасное лицо.       Натаниэлю Николай казался прекрасным ангелом со сломанными крыльями. Потерянным и совершенно безумным. Бледная кожа Гоголя оказалась горячей и влажной. Странный омега что-то простонал во сне и, словно котенок, доверчиво потерся о его ладонь. А затем неожиданно открыл глаза, глядя на своего гостя немигающим взглядом. Казалось, Гоголь был совершенно не удивлен его присутствием, а губы тронула лукавая улыбка. Глаза странно блестели в свете луны, взгляд затуманен. Томный, влекущий, странный.       — Да у тебя жар! — Готорн выходит из странного транса. — Я вызову врача.       — Мне не нужен врач, — странно улыбается Гоголь, резко хватая Натаниэля за руку. — А вот ты вполне можешь помочь.       Набожный альфа упускает момент, когда его резко толкают, и он оказывается на полу, слегка приложившись затылком. А Гоголь ловко седлает его бедра и прижимает руки к полу над головой. Странный русский оказывается сильным и проворным, и освободиться из его схватки не так и просто. А ведь по нему и не скажешь.              — Попался! — торжествующе улыбается чокнутый русский. Натаниэль осторожно наблюдает за действиями Гоголя так и не решаясь сбросить его с себя. Кто знает, что у этих психов на уме. Расстёгнутая белая рубашка открывает тонкую шею и острые ключицы, медленно сползает с плеча. Натаниэль переводит взгляд ниже и с ужасом понимает, что это проклятая рубашка задралась почти до самых бедер, обнажая длинные худые ноги. А еще он отчетливо чувствует, что под ней совершенно ничего нет, кроме обнаженного тела.       Какое поразительное бесстыдство!       Щеки Натаниэля начинают нещадно пылать от негодования и стыда. Но Гоголю плевать. Он лишь удобнее устраивается, ерзая на бедрах набожного альфы.       Невинное тело начинает реагировать на эту абсолютно недопустимую близость самым постыдным образом. К своему величайшему стыду, парень понимает, что бесстыдные действия Гоголя зажигают огонь греховного желания в срамных местах. Плоть слаба и не внемлет голосу разума, слишком остро реагирует на подобное бесстыдство.       — Когда все дети биологию изучали, ты принципиально уроки прогуливал и в церковь ходил, да? — ласково издевается иностранец. — Сам догадываешься, что делать нужно, или тебе наглядная демонстрация нужна?       Голос странного омеги звучит слишком обольстительно и чувственно. Глаза затуманены пеленой похоти и запретного желания. Гоголь облизывает губы, гипнотизируя Натаниэля своим странным глазами.       — Омеги не должны себя вести так развратно. Даже в супружеской спальне, — в смятении думает Готорн. Его всегда учили что похоть — грех, а скромность и смирение и невинность — высшая благодетель. Но Гоголь, очевидно, не в курсе.       Все мысли исчезают из головы, стоит безумному русскому склониться к нему. От Гоголя пахнет незамутнённым безумием, а ещё имбирём и корицей. И губы его сладкие. Как грех.       — Больно? — Натаниэль осторожно касается кончиками пальцев свежей алеющий метки на бледной шее. А после целует острое плечо.       — Нет, только немного жжётся, — весело отзывается Гоголь. — Я думал, ты сбежишь.       — Теперь ты от меня так просто не отделаешься.       — Ты знал, что мы связаны небесами? — неожиданно спрашивает Натаниэль.       Скорее прокляты.       — Да, я знал это с самого первого дня, — беззаботно признается Гоголь.       Интересно, как сильно Натаниэль нагрешил в прошлой жизни, раз ему достался такой истинный. Впрочем, иностранец не сомневается, что Готорн тоже отмечен темным даром, просто пока сам не догадывается об этом. Впервые за долгое время Натаниэль безмятежно спит. Навь сегодня неспокойна. За гранью время течет совершенно иначе. Они знают что грядет. Чувствуют его скорое пробуждение. Безликие тени заполняют комнату, столпившись вокруг кровати.       Когда ты свободно переходишь за грань не стоит удивляться названным гостям с той стороны. Как хорошо, что Натаниэль не может их видеть. Потому что сейчас комнату наводнили безликие тени и прочие малоприятные на вид сущности.       — Уйдите прочь, — устало шепчет Гоголь на русском.       — Беги, спасайся пока ещё не поздно, — раздается змеиный шепот. — Беги, Тёмный, беги, беги.       Заблудшие тени растворяются и тают в воздухе с первыми лучами восходящего солнца. Гоголь и сам прекрасно знает, что надо бежать. А куда бежать-то? Ведь кроме приюта им больше податься некуда.       Если им удастся пережить этот день, Гоголь будет абсолютно счастлив. Если же завтра им суждено погибнуть, Николай не будет ни о чем сожалеть. Значит, они умрут и станут частью Нави. Гоголь обязательно утащит Натаниэля за грань и отыщет на той стороне. Вот парень удивится когда поймет, что никакого рая и ада не существует. А если и существует, то для отмеченных темным даром там явно места нет. Первые лучи восходящего солнца окрашивают облака в бледно-розовый цвет. Гоголь устало прикрывает глаза, откидываясь на подушку. Времени почти не осталось.       — Что скажешь насчет Френсиса?       Мори Огай решил отвлечься от дел и почтить своим присутствием скромным приют. И вот теперь, уладив с директором все насущные проблемы, незаметно наблюдает в стороне вместе с Хироцу за тренировкой молодняка.       — Кто угодно, только не он. Показатели средние, гонора на сотню хватит. Вы же сами читали его досье, Мори-доно. — Старик медленно выдыхает дым. — Фрэнсис никогда не будет предан вам или организации. Он намерен использовать Портовую Мафию как ступень к обретению власти. Френсис будет лишь подрывать ваш авторитет изнутри, ведя подковерные интриги. И при первой же возможности постарается бросить вам вызов. Или предаст вас и переметнется к врагам, если посчитает их предложение более выгодным.       Альфа лишь холодно усмехается в ответ. Мори Огай никогда не выжил бы в беспощадном мире мафии, если бы не научился читать людей как открытые книги. Он был непревзойденным мастером изощренных стратегий, всегда предугадывал шаги противника. Усыплял бдительность и первым наносил сокрушительный удар. Мори был как никогда солидарен с Хироцу. Только обнаглевших вкрай щенков ведущих подковерную борьбу ему в Портовой Мафии и не хватало. Таких выскочек как Фрэнсис он и близко не подпустит к организации. — Пусть и дальше занимается, — усмехается Мори, — может гонора поубавится.       — Почему вы так упорно игнорируете достойных, Хироцу-сан? — Фрэнсис все-таки срывается. Фитцджеральд был уверен, что в этом году его наверняка примут в Портовую Мафию. Но этот мерзкий старикашка вновь рушит его планы.       — Поверь мне, мальчик, я никогда не игнорирую достойных, — в голосе старика слышатся снисходительные нотки.       — Дайте мне шанс, и я покажу, что я лучший. Я покажу, что достоин.       — Ты уже достаточно показал, Фрэнсис-кун, — Хироцу невозмутимо курит трубку, а его кристально голубые глаза полны холода и презрения. — Думаешь, ты уникален? Ну да, такового самомнения при посредственных способностях я давно не встречал.       Думаешь, ты обладаешь особыми достоинствами? Это тебе твои жополизы напели? Что ж, утешай себя этим дальше. Запомни, мальчишка: без своих прихвостней ты — никто.       Хироцу больше не намерен тратить время на этого дрянного, наглого подростка. Старик разворачивается и уходит, не удостоив даже взглядом молодого альфу.       — Так кого же вы считаете достойным? — ядовито выплевывает Фрэнсис в спину учителю. — Может, ещё этого жалкого омегу в Мафию примите?       — Непременно, — невозмутимо парирует Хироцу. — А тебе, Френсис, стоило бы многому поучиться у Чуи-куна.       Никогда еще за свою недолгую жизнь Фитцджеральд не испытывал такой ярости. Его не просто растоптали и унизили при всех. Ему предпочли какую-то течную суку! Его обошел какой-то жалкий омега! Этот Накахара ему за все заплатит сполна. Никто не смеет отказывать Фитцджеральду. Они все его узнают. Рыжий выскочка еще пожалеет, что с ним связался. Накахара Чуя его в кошмарах видеть будет.       Омегам не место в Портовой Мафии, и Френсис намерен преподать урок этой рыжей сучке в ближайшее время. Эта наглая тварь будет бояться глаза на него поднять, не то что что-то тявкнуть в его сторону.       — Жарко, — Чуя вытирает пот со лба тыльной стороной ладони. Звенит долгожданный звонок с урока физкультуры и рыжий подросток довольно падает на скамейку. Накахара привычно ловит на себе раздраженные и завистливые взгляды нескольких альф. Ну еще бы! Он хоть и мелкий, зато быстрый и изворотливый. Носится как угорелый по площадке, ловко обходя противника. Это и делало его незаменимым в подвижных спортивных играх. Да и по нормативам он был одним из лучших в группе.       Сейчас большая перемена, нужно быстро принять душ и переодеться. А дальше придется вновь тащиться на ненавистный урок истории. Чуя в который раз обещает себе держать язык за зубами, чтобы его вновь не выставили вон из класса и не пришлось изучать, а потом пересказывать параграф самостоятельно. Тц, как же бесит!       Чуя поднимет глаза и замечает, наконец, стоящего перед ним одноклассника. Омега стоит здесь уже несколько минут, потупив взгляд в пол и отчаянно краснея. Огромные круглые очки сползли с носа, а мышиного цвета волосы как обычно собраны маленький хвост. Луис Олкотт, — припоминает Чуя имя своего одноклассника. Луис всегда отличался болезненной застенчивостью и явно имел проблемы с социальным взаимодействием. Он жутко стесняется и терялся, когда дело касалось общения.       — Ты что-то хотел, Луис? — осторожно спрашивает Накахара, придавая своему голосу дружелюбный оттенок. Бедный омега и так сейчас сквозь землю от стыда провалился.       — Да, учитель попросил меня принести проектор и карты для следующего урока, — Луис говорит тихим сбивчивым голосом, продолжая гипнотизировать пол. — Чуя-кун, ты не мог бы мне помочь? Проектор слишком тяжелый и.       — Ладно, пойдем, — без колебаний отвечает Накахара.       В конце концов, должен же он как-то реабилитироваться в глазах учителя истории. Да и негоже хрупкому омеге тяжести таскать. Чуя не удивлен, почему Луис обратился именно к нему. Сунься он с подобной просьбой к альфам — засмеют. Если по отношению к красивым омегам альфы еще имитировали нормальное человеческое отношения, даже могли быть вежливыми и внимательными. Правда, ровно до того, как получат желаемое. А вот с серыми мышками вроде Луиса не церемонились. Такие омеги получали от альф постоянные тычки и оскорбления. В глазах альф они не представляли никакой ценности. А зачем быть вежливым с омегой, которого не собираешься трахать?       Вот уроды, думает Накахара, вспоминая, как несколько раз помогал Луису собрать рассыпанные по полу учебники, когда кто-то решил, что это очень забавно: подставить спешащему омеге подножку и посмотреть как он будет ползать по полу, собирая испачканные листы. Под общий гогот и оскорбления. Или случайно наступить на его единственные очки. Чуе несколько раз лично вправлял мозги недалеким альфам, доходчиво объясняя при помощи кулаков, почему издеваться над тихим омегой — плохая идея.       — Прости, что отвлек, — тихо говорит Луис, когда они идут по школьному коридору.       — Да все нормально, не парься, — весело отмахивается Накахара.       — Ты, наверное, очень устал после тренировки? Пить хочешь? Вот, возьми! — Луис достаёт из школьной сумки маленькую бутылку холодной воды.       — А? Спасибо, — улыбается Чуя, с жадностью осушая бутылку почти наполовину.       — Эм, а ты ничего не перепутал? — Накахара с недоумении останавливается возле таблички «Не входить. Ведутся ремонтные работы».       Старая часть школы была закрыта на реконструкцию. Правда, работы должны были начаться только через пару месяцев.       — Когда в кабинете истории красили стены, все ненужные материалы сложили в кабинете в конце коридора, — неожиданно быстро отзывается Олкотт, переступая предупреждающие ленты. — Пойдем, Чуя-кун, скоро урок начнется.       — Тц, ладно.       Луис уверенно лавирует среди груды хлама уводя Чую вдоль по коридору вглубь здания.       — Долго еще? — недовольно фыркает рыжий подросток. Чуя чувствует легкий приступ головокружения, замедляя шаг и стараясь перевести дыхание.       — Ерунда, — отмахивается Накахара. — Просто перегрелся на физкультуре.       — Хочется уже поскорее покончить с этим и быть свободным.       — Мы уже почти пришли, Чуя-кун. Луис впервые смотрит на одноклассника нечитаемым взглядом, словно сканируя его, а затем вновь поворачивается спиной.       Резкий приступ головокружения заставляет рыжего подростка схватиться за стену. Проклятие! Да что это такое?!       — Мне жаль, Чуя, — тихий голос Олкотта режет тишину. — Но тебе не понять, что значит быть мной. Ты ведь никогда никого не любил. Ты другой, Накахара Чуя. Ты даже не представляешь как тебе повезло. Ты ведь родился красивым, но совершенно не ценишь этого дара.       Что ты несешь?!       Головокружение усиливается, к нему прибавляется нарастающая головная боль и тошнота. Ноги кажутся ватными от слабости. Жуткая догадка поражает рыжего подростка.       — Что ты сделал, Луис?! — рычит Накахара.       — Тебе никогда не понять, что значит быть серой тенью. Видеть, как день за днем выбирают не тебя. Ты ведь не знаешь, что значит любить без малейшего шанса на взаимность. Но знай, ради счастья Френсиса я сделаю что угодно.       — Забирайте его. Он ваш, — голос Луиса доносятся словно из-под толщи воды. Перед глазами все плывет. Где-то рядом скрипит открывающаяся дверь и из-за угла появляются размытые фигуры. Фрэнсис и его прихвостни — с ужасом понимает рыжий подросток. Чуя не может разглядеть его, скорее узнает ненавистному запаху.       Какой же я идиот! Как можно было так глупо попасться?!       — Отличная работа, Луис! — усмехается Фрэнсис, целуя омегу в щеку. — А теперь иди, дальше я сам разберусь.       Их слишком много, он не справится. И его никто не услышит. Лицо Френсиса кажется размытым и оттого еще более отвратительным. Проклятое тело его совершенно не слушается. Фрэнсис резко хватает его за волосы и ударяет головой об стену. Сознание гаснет, и Чуя стремительно проваливается во тьму