FROSTPUNK

      Цири пролежала в госпитале еще один день. Её перевели в общий зал к другим больным, где ей выделили узкую неудобную койку с белой ширмой по бокам. Цирилле ещё повезло: ей досталось относительно уютное место в дальнем углу зала. Если приноровиться, закрыть голову подушкой, то можно было немного приглушить стоны других пациентов. Но иногда они кричали настолько громко, что девушке уже не помогали никакие уловки. Чаще всего в госпиталь попадали с отморожением конечностей, что позже вело к их ампутации. Естественно, подобные операции не проводились под анестезией, ведь необходимые препараты уже давно были израсходованы.       Она даже думать не хотела о том, что чувствует человек, когда ему отрезают руку или ногу. Но ей приходилось думать, потому что чужие пронзительные крики не оставляли ей выбора. И позже, когда наступала относительная тишина, девушка еще долго не могла прийти в себя: продолжала слышать эти вопли и после того, как калека-сосед умолкал.       Ожог Цириллы выглядел пустяком на фоне тех увечий, которыми судьба наградила остальных калек, и девушка искреннее не понимала, почему Аваллак'х до сих пор держит её здесь. Ладно бы, еще какие-то процедуры ей проводил, но нет же! Креван несколько раз приходил осмотреть ожог, а затем молча удалялся. Она больше не задавала ему вопросов, зная, что это бесполезно.       И вот, спустя сутки, Цири выписали из госпиталя — с условием, что каждый вечер она будет приходить к Аваллак'ху на осмотр. «И долго?» — она спросила его перед уходом, демонстрируя свое недовольство, и услышала в ответ «Столько, сколько понадобится». Одно радовало: Креван сказал, что еще нужно ходить в бинтах, а это значит, что Цирилла пока может не беспокоиться о том, как люди будут смотреть её бугристую щеку. Но даже Цири понимала, что в этих бинтах уже нет смысла — её увечье выглядело так, будто уже прошло больше недели.       Когда Цири думала о своем аномально быстром выздоровлении, ей вовсе становилось не по себе. Почему так происходит? Она задала этот вопрос Аваллак'ху, но ничего вразумительного не добилась от него. Он пояснил ей лишь одно — ожог нельзя никому показывать до тех пор, пока достоверно не известно, почему заживление происходит столь стремительно. А пока Креван обещал наблюдать за её состоянием, а что дальше — будет видно. Так Цири и покинула госпиталь: абсолютно растерянная и напуганная. И впереди её ждала только мрачная неопределенность.       Креван велел ей уходить с самого утра. И уже шагая через пустынный, спящий Шаэрраведд, Цирилла поняла, почему эльф решил отпустить её пораньше: чтобы она могла вернуться в свой жилой блок, не привлекая внимания поселенцев, пока те все еще находились по домам. Кроме того, Аваллак'х выписал ей больничный на два дня, и это должно было помочь Цири отстрочить неудобные вопросы. И как бы она не злилась на Лиса, все же должна была признать — он пытался облегчить для нее последствия этого инцидента.       Дома, в маленькой комнатушке на двоих, стояла тишина. Цирилла рассчитывала увидеть мать, но её там не было: то ли ушла куда-то еще раньше, то ли вовсе не ночевала дома. Хоть их отношения и нельзя было назвать нормальными в последнее время, но Цири, однако, ощутила укол разочарования от вида пустой койки. За то время, пока она лежала в госпитале, Йеннифэр ни разу к ней не пришла, и сейчас она пропадает, не известно где. Да, они часто ссорились, не понимали друг друга, но разве это может быть причиной оставить свою дочь? Ведь у Цириллы, кроме матери, никого не было! Кто же, если не она, мог поддержать девушку в такой неприятной ситуации?       «Может, оно и к лучшему» — пыталась она успокоить себя. Ведь Аваллак'х строго-настрого запретил показывать свои рубцы кому-либо, пока он не разрешит. По правде говоря, Цири даже не знала, что ей делать. Скрывать ожог от матери? Как это возможно вообще? И нужно ли? Первое время она сможет оправдываться необходимостью ходить в бинтах, а что потом?       Цири очень хотела спать, потому что за последние сутки так и не смогла сомкнуть глаз. После воплей больных гул Титана ей звучал тихой колыбельной. Просто лечь и уснуть — вот чего ей хотелось больше всего. И не думать. Вопросы утомили Цириллу. Да и в госпитале почти не кормили, а голод только усугублял слабость в теле. И она с блаженством прилегла на кровать, стараясь думать только о хорошем. Сегодня вечером в их блоке по графику должна быть горячая вода... Цири вся провонялась сладковатым запахом гнили с госпиталя, а еще режущими нос медицинскими препаратами. Поскорее бы смыть с себя этот кошмар! И только её голова коснулась подушки, дверь комнаты распахнулась.       — Цири! — растрепанная Йеннифэр схватила её за плечо и требовательно развернула к себе. — Девочка моя!       Одежда и волосы матери пропахли храмовыми благовониями, и Цирилла, кажется, уже догадалась, где та провела эту ночь. Она ещё была обижена на Йеннифэр, но всё равно обрадовалась её появлению: позволяла обнимать себя, гладить по волосам. Это было приятно. Это было необходимо ей.       — Я молилась о твоем выздоровлении, дитя. Боги должны были слышать меня! Лекари не пускали к тебе, но я верила, что ты скоро вернешься ко мне. Вера не подвела меня!       Хрипловатый голос матери звучал взволнованно, возбужденно; Йеннифэр прижимала к себе дочь излишне крепко. Но пусть. Цири обняла её в ответ, находя в этом успокоение. Под слоями свитеров угадывалось тщедушие женщины, её костлявые плечи, узкие ребра — мать почти не ела, считая, что в еде больше нуждаются те, кто тяжело работает в шахтах. Всё свое время она посвящала служению и, конечно же, дочери. Цири была для неё смыслом жизни. Зря она усомнилась в этом.       Йеннифэр редко поддавалась сильным эмоциям. И даже сейчас она быстро пришла в себя, отстранила подальше Цириллу и стала внимательно вглядываться в её лицо. Под бинтами она не могла увидеть ожог, но было заметно, что мать хочет узнать, что скрывается под повязкой. Только остатки здравого разума не позволяли ей сделать этого: она-то считала, что ожог совсем свежий и нуждается в постоянной защите тканевой повязки. И Цири охватило непреодолимое желание во всем сознаться, снять бинт и показать грубые рубцы, которые появились на её щеке меньше, чем за сутки. Что, если Йеннифэр знает, что это такое? Ведь в старом мире, в молодости мать была чародейкой! Она вполне могла сталкиваться с такими явлениями, могла бы успокоить её, помочь советом...       Видимо, в глазах Цириллы отобразилась боль, которую она не могла высказать вслух, и лицо матери вдруг стало взволнованным и даже напуганным.       — Что с тобой делали в госпитале?       — Ну, осматривали, кололи лекарства... — начала перечислять Цири, ещё не догадываясь, почему, на самом деле, женщина поменялась в лице.       — Кто? Мужчина? — глаза Йеннифэр вспыхнули огнем, и даже её черные волосы вдруг замерцали красноватым оттенком в тусклом свете керосиновой лампы.       — Ну, Аваллак'х, — честно призналась девчонка.       Не сказать, что Йеннифэр это успокоило, но её хватка на плечах Цири немного ослабла. Судя по тому, как сузились её темные глаза, а на лбу углубились возрастные морщины, она о чем-то напряженно думала. Цирилла сразу и не могла связать причину беспокойства матери с её помешанностью на целомудрии дочери. И только потом, когда Цири об этом догадалась, её щеки залил румянец.       — Боже, мама, как ты могла о таком подумать? Аваллак'х же врач!       — Аваллак'х — прежде всего, эльф. К твоему счастью.       А вот тут-то девушка совсем запуталась. С чего ей радоваться, что Креван — эльф?       — И что?       Йеннифэр ответила не сразу. Она отошла подальше от дочери и стала машинально складывать старый рваный плед. Потом взялась за другие тряпки, предпочитая стоять к Цирилле спиной.       — Эльфам не интересны людские девушки, — наконец-то, выдавила она.       Это не было новостью для Цири. Все знали, что эльфы восхищались собственной расой, а людей едва отличали от животных. Правда, необходимость выживать вместе в условиях ледяного катаклизма немного поубивала им спеси, но эльфы по-прежнему оставались невероятно гордыми и брезгливыми существами. Особенно, такие, как Аваллак'х — представители Aen Elle.       Но ирония судьбы заключалась в том, что отец Цири был эльфом, правда, другим, не Elle, а Seidhe, то есть, как здесь привыкли говорить, эльфом попроще. Но всё же! Йеннифэр родила от него дочь. Жаль, Цирилла его совсем не знала. По словам матери, он погиб в пустошах, так и не вернувшись с разведки. Дома не осталось ни единой его вещи, ни одного напоминания о том, что он здесь жил. Йеннифэр говорила, что только избавившись от всего, что напоминало о нем, она смогла пережить утрату.       А ещё она говорила, что Цири очень похожа на него: и яркий цвет глаз, и высокий рост, и уши немного заостренной формы — вся пошла в отца. И девушка гордилась этими сходствами. Жаль, что в остальном она не отличалась от людских девчонок. Ей никогда не быть такой красивой, как чистокровная эльфка... В Цирилле было слишком много человеческого. А теперь еще и это увечье. Оно изуродовало девушку навеки, отобрав последнюю, пусть и смешную, совершенно нелепую, надежду понравиться Ему.       Она заметно погрустнела, погрузившись в свои мысли. И если бы собственная печаль не поглотила Цири, она бы заметила, что мать ведет себя как-то странно. Движения рук дерганные, голова вжата в плечи. Йеннифэр, определенно, нервничала, но девушка этого не замечала, и следующий вопрос застал её врасплох:       — О чем вы говорили с ним?       — Ни о чем! — сердито фыркнула Цири. — Наверное, говорить со мной — это ниже его достоинства.       Она безразлично уставилась в потолок, в тысячный раз изучая уродливые трубы на нем. Йеннифэр молчала, тишину нарушало только бормотание соседей через стенку. И только спустя несколько минут Цирилла обратила внимание, как затихла мать.       — А почему ты спрашиваешь?       Йеннифэр повернулась к дочери лицом, предварительно натянув на сухие губы не совсем искреннюю улыбку.       — Просто интересуюсь.       У Цири не было ни сил, ни желания докапываться до правды. Возможно, она разберется с этим позже. В тот момент ей вдруг захотелось побыть одной: чтобы никто её не трогал и не спрашивал ни о чем. Удивительно, но Йеннифэр каким-то образом услышала её беззвучную просьбу и вышла из комнаты, а Цирилла, наконец-то, повернулась на бок и спустя некоторое время уснула.