FROSTPUNK

      Кто-то ухватил Цириллу за руку и попытался усадить назад на скамью. С некоторым удивлением она осознала, что это была Ангулема.       — Цири, сядь.       Девушка раздраженно стряхнула её руку, не отводя глаз от Спасителя. Он смотрел на Цири очень внимательно, как и все присутствующие в храме. Но она стояла, больше не решаясь произнести ни слова.       — Я слушаю тебя, дитя, — Спаситель полностью развернулся к окаменевшей Цири и сделал один шаг по направлению к ней.       Но мысли девушки витали далеко от того, о чем она изначально хотела спросить. Вместо того, чтобы сказать хоть слово или хотя бы молча сесть, Цири пялилась на Карантира. Он выглядел очень молодо, по-эльфийски привлекательно, но что-то в нем было крайне необычное. Цирилла не могла понять, это «что-то» вызывает в ней симпатию или, наоборот, отталкивает? С виду чародей ничем не отличался от прочих Aen Elle, разве что волосы держал в легком беспорядке и не носил строгих одеяний. И взгляд его казался абсолютно дружелюбным, но у девушки все равно пробежались мурашки по коже.       Ей, наконец-то, удалось прийти в себя. Цирилла тут же вспомнила приказ Аваллак'ха никому рубцы не показывать и ни с кем не обсуждать заживление ожога. И прямо сейчас на нее смотрит добрая часть населения Шаэрраведда, в том числе Йеннифер, Морфан, Гвеннид. Одно лишнее слово, и аномалия с ожогом Цири станет темой для обсуждения всего города. А это именно то, чего Цири не должна была допустить. Но, с другой стороны, если она смолчит, то упустит шанс избавиться от уродства... Сомнения терзали душу Цири, время застыло в стенах храма; от сотен взглядов, обращенных к ней, девушке становилось еще жарче.       — Я... мне... Простите, — пробубнила Цирилла и все таки села на место.       Карантир продолжал изучающе смотреть на неё. Неприятно. Цири вжала голову в плечи и пожалела, что не имеет способности сию секунду стать невидимой. Какой позор! И о чем она только думала, когда решилась при всех просить помощи у чародея?       — Домой. Живо! — шипела Йеннифэр, пытаясь надеть на дочь свитер и куртку.       Цири и не думала возражать: спрятаться от любопытных взглядов — это то, что было нужно ей в тот момент. Ангулема молча наблюдала, как мать тащит Цириллу за руку к выходу, а у неё даже не было духу попрощаться. Если Йеннифер не запрет её в жилом блоке до конца жизни, то Цири позже расскажет всё подруге. Если решится. А пока Цирилле оставалось безропотно следовать за матерью и готовиться к тому, что ей вскоре придется выслушать по поводу сегодняшней выходки.

***

      Гвеннид вернулась в покои канцлера за полночь. Если бы она могла переночевать в другом месте, то так бы и сделала, но, к сожалению, у нее не было ни друзей, ни родственников, которые могли бы приютить. Это означает, что эльфке не избежать объяснений перед мужем. Сегодня Гвеннид поступила не угодно его воле.       Вспылила. Разозлилась. Теперь понесет за это наказание.       Однако Эредин отсутствовал дома. Облегчение на короткий миг наполнило душу Гвеннид, но вскоре к ней пришло осознание, что это всего лишь отсрочка неизбежного. Канцлер скоро вернется в свои апартаменты, и ей все равно придется ответить за то, что она устроила в храме во время службы.       Тяжело вздохнув, Гвеннид неспешно сняла перчатки из тонкой облегающей кожи и аккуратно положила их на прикроватный столик. Затем сняла шубу, приступила к платью. Непослушными пальцами нащупала узел на пояснице, распустила корсет. Дальше — чреда пуговиц и застежек, которые все никак не желали поддаваться, но эльфка терпеливо возилась с каждой из них.       Или не стоило? Эредину, кажется, нравилось, когда эти пуговицы эффектно разлетаются по всей комнате — когда платье с громким треском рвется под нажатием его рук.       Гвеннид горько усмехнулась и продолжила раздеваться. Чем быстрее она приведет себя в подобающий для наказания вид, тем больше у нее шансов остаться целой. Вскоре девушка избавилась от всей одежды, за исключением чулок. Эредин велит всегда оставлять чулки, потому что ему нравится то, как смотрится тонкое кружево на стройных бледных ногах.       Почти обнаженная, она опустилась на колени рядом с кроватью — спиной к двери. Последний нюанс — волосы. Их следовало распустить, поэтому Гвеннид, не тратя времени, одну за другой, стала убирать из прически заколки и шпильки, пока копна её роскошных черных волос не рассыпалась по спине. Теперь она готова встретиться с Бреакк Гласом. Гвеннид опустила голову и замерла в тревожном ожидании.       И пусть она готовилась к этому моменту, пусть десятки раз прокручивала в голове вечернюю встречу с Эредином, но эльфка вздрогнула всем телом, когда дверь открылась за её спиной. Глядя в пол, Гвеннид слушала шаги — неспешные, тяжелые, подобающие эльфу огромного роста. Сцепила ладони в замок, чувствуя, что от ногтей на коже останутся следы.       Боковым зрением она заметила, как Эредин обошел её сбоку и присел на край постели. Гвеннид не смела поднять глаза, пока ей не прикажут. В молчании тянулись минуты.       И тогда канцлер протянул к ней руку, деликатно взял прядку её темных волос и медленно пропустил сквозь пальцы, будто желая проверить, настолько ли они шелковистые, как были вчера.       — Посмотри на меня.       И она посмотрела. Смело и спокойно, хотя под кожей скапливался страх. Ей всегда доставляло удовольствие смотреть на своего господина, потому что, не смотря на ту боль, что он порой ей причинял, Гвеннид безумно его любила. И даже теперь, когда малахитово-зеленые глаза Эредина искрились жгучим холодом, эльфка искренне радовалась возможности быть рядом. Для неё ничего не изменилось за те несколько лет, что она провела в роли избранницы канцлера. Гвеннид восхищалась им точно также, как и в их первую встречу.       А вот Эредин менялся под гнетом собственной власти, поэтому эльфка с особой болью вспоминала, как у них всё начиналось. Гвеннид жила в борделе, выменяв свою красоту и молодость на возможность избежать рабского труда в цехах. Эльфка Aen Seidhe стоила гораздо дороже девок-полукровок, поэтому и клиенты у неё были редкие и состоятельные. Канцлер был одним из них. Раз в неделю он приходил в заведение Дийкстры и всегда велел приводить к нему именно Гвеннид. Она ждала этих встреч. Она жила ими, раз за разом отдаваясь властному Бреакк Гласу. У него была необходимость в ней, и она эту необходимость полностью удовлетворяла. Если Эредину хотелось чего-то необычного, то Гвеннид не противилась. Она сносила веревки, цепи и даже удары, находя в этом необыкновенное извращенное удовольствие. Часто им не хватало ночи, и головокружительное безумие продолжалось и после рассвета. Это была такая безысходная потребность друг в друге, что правителю пришлось плюнуть на репутацию и выкупить эльфку из борделя, предложив хозяину обмен на существенные привилегии.       Таким образом Гвеннид заняла постоянное место в спальне канцлера, а вместе с ней — цепи и прочие инструменты, существующие для того, чтобы сделать их совместное времяпровождение максимально интересным для Эредина. Они пользуются ими и по сей день. Вот только жестокость перестала быть экзотикой, как средство внесения разнообразия в интимную жизнь. Жестокость стала единственным способом любить.       — Надеюсь, ты найдешь объяснение, зачем устроила балаган в храме, — молвил Эредин, всматриваясь в бледное лицо супруги.       Гвеннид обещала себе говорить спокойно, но снова не выдержала.       — Потому что мне надоело смотреть, как весь город превозносит этого клоуна, — едко прошипела она, а потом добавила тише: — и ты тоже.       Эредин устало покачал головой, и девушка вдруг почувствовала себя пристыженно. Неловкости добавлял еще тот факт, что Гвеннид сидела перед ним голая на коленях. Теперь ей казалось, что сейчас её обнаженный вид вовсе не уместен — канцлер не спешил переходить к наказанию.       — Неужели ты такая безнадежно глупая, что не можешь понять очевидного?       Она смолчала, мужественно проглотив обиду. Эредин наклонился чуть ближе — так, чтобы девушка наверняка слышала его тихие слова:       — Как думаешь, почему мы до сих пор властвуем над этим городом?       — Потому что только мы этого достойны! — четко ответила Гвеннид, и её темные глаза заискрились жаром.       Эредин лишь рассмеялся, погладив девушку по остроскулой щеке.       — С одной стороны, верно. Эльфы правят Шаэрраведдом. Правят краснолюдами, которые построили наш реактор и ежедневно поддерживают его в рабочем состоянии. Правят людьми, которые горбатятся в шахтах и цехах, чтобы у нас была еда, одежда и тепло. Как думаешь, задаются ли вопросом наши работяги, почему над ними стоят именно эльфы?       Гвеннид презрительно фыркнула:       — Этим же вопросом может задаваться, например, корова. Почему её доит человек, а не другая корова?       — Логично, — хохотнул канцлер. — Но корова абсолютно довольна, если сыта, и её копыта при этом не погрязают в дерьме. К сожалению, с людьми всё немного сложнее.       Девушка понимала, что сейчас лучше удержаться от комментариев. Чтобы нравиться Эредину, нужно, прежде всего, уметь слушать. Канцлер встал с кровати, снял сюртук, прошелся к столу, где аккуратным рядом стояло несколько бутылок со спиртным.       Он редко пил в присутствии Гвеннид, предпочитая распивать алкоголь, например, в компании Карантира во время долгих заумных бесед. Но, кажется, сегодня жена канцлера удостоена исключения из правил.       Эредин налил себе немного рома и вернулся к супруге, сидящей на полу. Кроме стакана, в его руках оказалась веревка. Эльф молча указал на сомкнутые ладони Гвеннид, и это означало, что ей следовало протянуть их Эредину. Так она и сделала, не показав и толики беспокойства. Бреакк Глас пока отставил стакан в сторону и принялся связывать тонкие запястья эльфки, продолжая свой монолог:       — Чтобы люди работали и не бунтовали, им нужно особое благо — надежда. Они должны думать о том, что их ждет новое «завтра», а трудности сегодня — это переходный этап, который нужно перетерпеть. Иначе «завтра» не настанет, они не увидят тающий лед, если сегодня остановятся на полпути. Эта аксиома должна держаться в голове у каждого: шахтера, инженера, кухарки, доярки и даже у коровы. Ты понимаешь это?       Гвеннид кивнула головой, чувствуя, как угрызения совести начинают царапать её нутро. Голос Эредина лился мягкой, обволакивающей музыкой, но девушке не суждено было воспрянуть духом. С каждым мгновением ей становилось всё хуже и хуже. Узел затягивался на её руках.       — Для того, чтобы эта аксиома жила в умах, народ должен иметь веру. И совершенно плевать, во что они будут верить. Да хоть в клоуна, — спокойно вел канцлер. — А теперь представь на секунду, на что способен человек, у которого нет «завтра», но есть тонна накопленной усталости, сильно задетое чувство справедливости, и при этом есть убеждение, что ему нечего терять. Догадайся, на кого первого он обратит свой гнев? Правильно, на верхушку. На эльфов, что безвозмездно пользуются плодами их тяжелого коллективного труда.       Канцлер закончил вязать узел, вальяжно потянулся за стаканом, чтобы сделать глоток. Эльфка наблюдала за ним, не смея добавить и слова.       — Шаэрраведд уже пережил однажды угрозу восстания. Это были сложные времена, когда смертность в городе побила все рекорды. На улицах царил беспорядок, цеха прекратили работу. И даже нашелся смельчак, который устроил покушение на меня.       Эредин пренебрежительно скривил губы, а взгляд Гвеннид скользнул по тонкому шраму, вертикальной линией пересекающий левый глаз канцлера. Он был почти незаметен, но в сердце Гвеннид каждый раз вскипала ненависть к тому давно подохнувшему червю, что сделал это.       — Но... Назревающий бунт удалось подавить. В Шаэрраведд пришел единственный в мире чародей, который сохранил хоть какие-то крохи магических сил. Вовремя вспомнилось пророчество Итлины, которое удалось немного переиначить и популяризировать среди масс. И только получив пресловутую надежду, люди успокоились, и жизнь города вернулась в привычную колею. Кроме того, Карантир, действительно, приносит реальную пользу городу. Мы экономим на живых ресурсах во время вылазок в пустоши. Легенда о Спасителе — вполне рабочая. Так что нам крупно повезло, что Карантир появился в Шаэрраведде.       Он сделал паузу, чтобы отпить немного рома — в то время, как Гвеннид верно сковывало изнуряющие напряжение. Наверняка, это стало заметно Эредину. И тогда он, ухмыльнувшись, поднес свой стакан к губам девушки. Рефлекторно она подняла связанные руки, чтобы придержать его, но Бреакк Глас остановил её. Сам наклонил стакан, чтобы на губы Гвеннид попало всего несколько капель. Но вышло не совсем аккуратно, и канцлеру пришлось вытирать пальцами излишек рома на подбородке супруги.       Гвеннид любила все его прикосновения. Любила, когда он касается её своими тонкими длинными пальцами. Возможно, поэтому она потянулась вслед за его рукой и прижалась устами к теплой широкой ладони. Или это была неосознанная попытка смягчить сердце господина, ведь Гвеннид так сильно его подвела...       — И что же произошло сегодня? — Эредин позволял целовать его пальцы, говоря при этом в опасно тихом тоне. — Моя любимая жена явилась прямо в храм и стала рушить всё то, что мы так долго культивировали в сознании людей. Ты хоть понимаешь, чем может обернуться твоя выходка? Если народ перестанет верить в Спасителя? Человеческая раса имеет неоспоримое количественное преимущество, они устроят переворот в городе, разрушат до основания прежнюю систему. Меня убьют, а твоим лучшим раскладом будет возврат в бордель, где ты проведешь остаток жизни, раздвигая ноги ради куска хлеба.       — Прости! — всхлипнула Гвеннид, не выдержав гнета неимоверного стыда.       — Я только одного не могу понять. Неужели тобою двигала банальная бабская ревность? — допрашивался Бреакк Глас, словно и не слышал последнего возгласа жены. — Скажи, я мало тебя трахаю? Или тебе не хватает каких-то тряпок или побрякушек? В чем причина твоих истерик?       Эредин был невероятно, зол на самом деле. Только сейчас Гвеннид увидела это. Но вместо того, чтобы шарахаться от разгневанного господина, она отчаянно прильнула к его руке и неустанно шептала:       — Прости. Прости меня, пожалуйста!       — Как считаешь, ты заслуживаешь наказания?       — Заслуживаю! — Гвеннид смело и страстно посмотрела в глаза своему господину, и даже немного привстала на коленях, чтобы доказать серьезность своих слов. В его глазах тлел гнев, а ещё возбуждение, которое девушка всегда определяла безошибочно.       — Прекрасно.       Эредин устроился поудобнее и смотрел, как жена пытается встать на трясущиеся ноги. Гвеннид знала, что нужно делать, поэтому безо всяких разъяснений, поднялась и легла грудью на колени канцлера.       Он удовлетворенно вздохнул. Вернее низко рыкнул, словно довольный, сытый зверь. Гвеннид нервничала сильнее, чем обычно: натянулась, точно струна, стоило эльфу опустить руку на хрупкую спину и погладить её вдоль позвоночника.       — Сколько ударов, Гвеннид? — хрипло спросил он, и у неё от шеи до поясницы пробежала неконтролируемая дрожь.       В такие моменты страх смешивался с возбуждением, дыхание сбивалось, но Гвеннид обязана была ответить. Она взволнованно облизала губы и прошептала:       — Десять?       — Мне кажется, этого мало, — эльф аккуратно убирал её волосы на одно плече, а затем наклонился, чтобы прошептать у самого уха: — ты совершила серьезный проступок. Это стоит тринадцати ударов, не меньше.       Гвеннид больше ничего не оставалось, кроме как согласно кивнуть головой. Однажды она так сильно разозлила Эредина, что пришлось терпеть аж пятнадцать ударов. Но ничего, жива осталась. Так что тринадцать переживет и подавно.       — Считай. Правила ты знаешь. Если сбиваешься, начинаем сначала.       Девушка напряглась всем телом, постаралась максимально сгруппироваться, но при этом все равно поморщилась от боли, когда ладонь Эредина с громким лязгом опустилась на её обнаженные ягодицы, и чуть не забыла сказать:       — Раз.       После первого удара сразу последовал второй — более мощный и стремительный. Но боль от первого шлепка отрезвила Гвеннид, и ко второму она подготовилась получше.       — Два.       Эредин вошел во вкус. В перерывах между ударами она слышала его участившееся дыхание. Кажется, эта игра доставляла ему особое, острое удовольствие.       — Три... Четыре... — считала эльфка, вздрагивая после каждого шлепка. Эредин бил сильно, не жалея чувств. — Пять. Шесть.       Ему нравилось применять технику чредования. Он старался не бить дважды в одно и то же место, чтобы боль распространялась равномерно по ягодицам. После каждого шлепка канцлер ласково гладил этот же участок кожи, словно хотел утихомирить безумное жжение от его же ударов.       На седьмом ударе, немного расслабившись под воздействием нежных пальцев господина, Гвеннид оказалась не готова к той боли, что она почувствовала уже в следующий миг.       — Семь, — выдохнула она, подавив первый комок, подкативший к горлу. Слезы сами выступили на глазах. Только сейчас эльфка осознала, что предыдущие шесть ударов были всего лишь разминкой.       — Больно? — мягко спросил Эредин, вновь растирая пылающую кожу.       — Да, — призналась она, едва дыша.       — Но ты ведь заслужила?       — Заслужила.       Еще удар — более сильный и резкий, чем предыдущий. Гвеннид вскрикнула, одновременно давая полную волю слезам. Ей казалось, что с её ягодиц содрали кожу. Место последнего шлепка неистово пульсировало, словно к нему прикоснулись раскаленной кочергой.       — Сколько? — прорычал Эредин.       — Восемь...       Он никогда не бил её так сильно. Но в этот раз Гвеннид действительно заслужила — теперь она понимала это целиком и полностью. Адреналин бился под кожей, акт подчинения и унижения творил что-то невероятное с нервной системой девушки. Она хотела плакать, кричать, умолять остановиться, но в то же время её тело воспринимало эти удары как должное.       Ведь она заслужила!       — Девять! — закричала Гвеннид и захныкала, сцепив зубы на веревке, которой были связаны её руки.       Но, не смотря на ужасные муки, эльфка не позволяла себе двигаться. Она знала, что во время порки следует лежать смирно. И даже если ей захочется умереть от боли, Гвеннид не посмеет даже дернуться. Считать — вот, что она должна делать сейчас.       — Десять... Одиннадцать! Блядь!       Эредин с силой сжал ладонью алую кожу, а затем спустился ниже и легко скользнул пальцами в её лоно.       — Моя Жемчужинка... Унижения всегда возбуждают тебя.       Смысл сказанных слов плохо доходил до Гвеннид. Её разум оказался удивительно пустым. Это защитная реакция психики, чтобы легче перенести боль? Она чувствовала, что вся мокрая между ног, и не могла объяснить даже себе, почему так происходит. В глазах стоят слезы, а у корней живота стягивается узел...       Следующий удар был настолько сильным, что у Гвеннид разом занемели ноги и поясница. Девушка хрипло заревела, затем почувствовала кровь на языке — она прокусила себе губу. Эмоции разрывали её на части, эльфке казалось, что она не выдержит их гнета, и в то же время, ощущала невероятное облегчение, получив возможность выпустить наружу всю ту злость и обиду, что долгое время съедали её. Она кричала и мысленно проклинала всех и вся, начиная от ублюдка Карантира и заканчивая железным адом, называющимся Шаэрраведдом. И только совсем посадив голос, девушка прохрипела:       — Двенадцать...       Тяжело дыша, словно пробежав милю, Эредин взял паузу перед последним ударом. О, да. Это удовольствие заслуживает того, чтобы растянуть его подольше. У Гвеннид затекли руки, она подтянула их поближе и локтем почувствовала напряжение в паху у Эредина. Жестокость чрезмерно заводила его. Но терпеть ему осталось недолго — уже совсем скоро он ударит её в последний раз, после чего они смогут перейти ко второй, долгожданной для обоих части наказания.       — Тринадцать, — еле выдавила Гвеннид, зажмурив глаза и судорожно сжав пальцы на ногах.       Всё.       Ей удалось это пережить. Она справилась.       Не имея сил даже открыть глаза, Гвеннид чувствовала, как слабеет узел на её руках. Эредин осторожно развязывал веревки, растирал пережатые запястья. Жестокость и забота в одном флаконе — в этом весь Бреакк Глас. Но эльфка была благодарна и за это.       — Умница, — горячо шептал он, поднимая её с колен и целуя влажный от пота висок. — Ложись на спину.       Гвеннид, хоть и была уставшая физически и морально, недоуменно посмотрела на господина. Обычно после порки он ставил девушку на коленки, наклонял низко, вжимая лицом в подушку, и грубо имел сзади. Тогда его бедра больно бились о пылающую кожу её ягодиц, и таким образом экзекуция продолжалась. Но сегодня, судя по всему, Эредин удовлетворил свои садисткие наклонности одной поркой.       Он помог ей перелечь, сам быстро избавился от рубашки, брюк и сапог. Гвеннид затуманенным взглядом следила за его действиями, а затем широко развела дрожащие ноги, чтобы Эредин мог беспрепятственно погрузиться в её слабое тело.       — Ах... — только и смогла выдохнуть она, когда канцлер стал наполнять её ритмичными глубокими толчками.       Её тонкие пальчики запутались в тяжелых черных волосах Эредина, она притягивала его за плечи поближе к себе. И снова плакала. А канцлер, вдруг вспомнив, что Гвеннид значит для него нечто большее, чем средство удовлетворения нижайших потребностей, горячо и трепетно прижался к её губам. Он целовал девушку точно так же, как и вторгался в жар её раскрытого лона — агрессивно, напористо, заполняя собой всё доступное пространство.       Так, как это было всегда.       Она не продержалась долго. Заскулила. Задрожала. Сжала коленями его сильные бедра... и замерла, переживая невероятные, изнуряющие, сладкие спазмы в самих истоках женского естества.       — Я люблю тебя... — шептала она из последних сил, едва придя в чувство. — Люблю...       Эредин крепко взял её за волосы — скорее бесконтрольно, чем осознанно. Низко простонав, толкнулся в неё с особой силой, а потом еще раз и еще, пока высшее удовольствие не настигло его. Гвеннид ласково прижимала к себе канцлера, пока тот горячо изливался в её невесомое от усталости тело.       Когда всё закончилось, Бреакк Глас не спешил покидать её лоно. Им некуда торопиться. Им хорошо в объятиях друг у друга даже после того, как страсть освободила их разум.       — Я люблю тебя, — повторила Гвеннид то ли в голос, то ли мысленно.       И спустя несколько ударов сердца услышала такое желанное, такое нужное ей «И я тебя».