FROSTPUNK

      Тишина генератора была самым лучшим и жутким фоном для того, что происходило в городе последние дни и, в частности, для того, что творилось с Цири. Если бы она хотела найти описание своему состоянию, то это могло бы походить на сдавленность под гробовой плитой. Но замереть как в могиле было бы даже лучше, чем думать и чувствовать. Копаться в произошедшем было горько и страшно, и никто не мог уберечь её от этого. Мысли вплетались в воспоминания, а воспоминая — в тоску и безысходность.       Цири до сих пор отказывалась верить, что виновна в смерти матери. Она винила в этом какую-то неизвестную сущность, которая сделала это её руками. В этом был особый жуткий смысл: возвести неблагодарность и злость к матери в крайнюю степень, тем самым лишив её жизни. Разве такое возможно? Разве Цири была настолько ужасной дочерью, что Судьба посчитала достойным забрать у неё единственного родного человека? Разве это справедливое наказание для ребенка?       Цири вспоминала, как Йеннифэр однажды сказала, что детство заканчивается, когда родители уходят из жизни. Пока у тебя есть мама, ты — ребенок.       В Шаэрраведде, конечно, же детей нет. Здесь детство заканчивается ещё в утробе. Ты — уже не ребенок, как только родился в этом городе. С начала своих осознанных лет ты трудишься, выполняешь любую работу — посильную и непосильную. Как и твоя мать. Ей некогда давать тебе ласку.       Но почему же тогда так страшно, когда её не стало? Ты ведь давно не ребенок...       Цири сидела одиноко в крошечной комнатушке, что располагалась в набитой эльфками убежище. К ней никто не заходил, и она могла здесь вволю погрузиться в пучину своих горьких раздумий, утонуть в бесконечной бездне мучений, так и не найдя там ответов.       Так шли часы, а, может быть, дни. Тишина в комнате Цири могла бы, наверное, растянуться в вечность, пока в один момент не прервалась скрипом двери.       — Привет.       Цири подняла голову, чтобы посмотреть на вошедшую Ангулему, и снова склонилась вниз, поджав поближе колени. Ничего не ответила.       Ангулема некоторое время не решалась подойти поближе, так и стояла у двери импровизированной клетки, куда посадили Цириллу. Конечно, Канцлер сказал, что выделил для неё обособленное место, чтобы Цири могла здесь успокоиться и справиться с болью утраты вдали от надоедливых глаз, но она-то понимала: её здесь держат ради безопасности других. А Ангулему, скорее всего подослали проверить, способна ли Цири себя контролировать.       И вот девушка подошла ближе и аккуратно присела на топчан рядом с Цири. Если бы та не была настолько подавлена, то, возможно, даже спросила бы, не страшно ли Ангулеме подходить так близко. Но Цири была абсолютно безразлична к чувствам и мыслям других, поэтому вообще не собиралась ничего говорить. Но гостья, кажется, прочла её мысли и снова заговорила сама:       — Не думай, что я пришла сюда по чьей-то указке.       Цирилле, на самом деле, было абсолютно плевать, почему пришла Ангулема. Единственное, чего она хотела, это чтобы та просто ушла.       — Цири, ты можешь выговориться мне, — осторожно предложила она. — Что случилось с Йеннифэр?       Но Цирилла лишь со злостью сжала пятерню в своих спутанных волосах. Она вообще ни с кем не хотела говорить о матери и о том, что привело её к смерти. Эльфы додумались держать рядом с Цири свою шпионку, а теперь им ещё хватает наглости вытягивать из неё всю ту боль и стыд, что она чувствовала вместе потерей самого близкого человека?!       Ангулема вздохнула, но не ушла. Посидела так молча и уже заговорила о другом:       — Какое-то проклятье свалилось на город. Против Канцлера бунтуют, Титан стоит, эльфы с краснолюдами мечутся вокруг него, но надежды мало. Скорее всего, мы все просто замерзнем, и уже на всё станет наплевать.       "Это проклятье — это я", — проскочило в голове у Цири среди клубка злых и тревожных мыслей, — "это всё началось после того, как у меня проявились эти силы."       Причем, никто не удосужился пояснить ей, что это за силы, и к чему они могут привести. Аваллак'х лишь говорил, что на всё своё время, и вот что с этого получилось!       Ангулема вдруг накрыла руки Цири, чтобы убрать их, а потом надавила на её колени, опустила их и умостила голову. Цирилле была настолько апатична к тому, что с ней происходит сейчас, что позволила это сделать.       И вот девушка улеглась, и они обе засмотрелись каждая в свою сторону.       — Моя мама тоже умерла, — вдруг произнесла она.       Это не было новостью для Цири. Ангулема росла с братом, но она никогда не вдавалась в подробности, почему так получилось. И в другой день Цири послушала бы с интересом, но сейчас ей было всё равно. Бормотание Ангулемы просто разбавляло гул в голове, и это не облегчало и не усугубляло её страданий.       — Мы сидели в амбаре, заваленном снегом: я, мама и Кагыр. Нам повезло, там было немного недогнившей еды. Мы поддерживали костер, но понимали, что долго там не протянем. Мы выходили вдвоем на вылазки в поисках лучшего убежища, маму оставляли — она была уже слишком слаба, чтобы передвигаться сквозь снег. И бродили мы так по целому дню, а потом однажды вернулись и увидели, что костер не горит, а мама лежит, свернувшись в клубок, и руки к себе прижала. Мы её дёргали, трясли, а она — ни слова, ни полслова. А потом стащили с неё перчатку, а пальцы уже посинели до черноты. Так и не привели её в чувство.       Цири опустила глаза вниз, едва обратив внимание, какой стеклянный взгляд у Ангулемы.       — Мне было девять лет, — почти беззаботно промолвила она, пытаясь скрыть давно забытую горечь.       — Мне жаль, — сухо пробормотал Цири, сама себе удивившись, ведь совсем не собиралась вступать в диалог. Горе Ангулемы воспринималось совсем ничтожным по сравнению с её собственным, но, чувствовала, что промолчать не может.       — Мне тоже.       В убежище для эльфов было относительно тепло стараниями Спасителя, и Ангулема явно наслаждалась этим, довольно прищуривая глаза. Цири тоже стало ещё чуть теплее, когда подруга вот так лежала у неё на коленях. А в целом, какая она теперь подруга и была ли ею вообще?       — И мы ушли с Кагыром. Мама говорила не сдаваться и искать спасения. Нам ничего не оставалась, кроме того, как поступить согласно её воле. Это единственное, что мы могли для неё сделать, — Ангулема продолжила копаться в своих невесёлых воспоминаниях. — В пустошах мы ещё нашли людей. Так было проще выживать. Мы бродили от пещеры до пещеры, от одной хижины до другой, забредали в города, но там всё давно было вычищено. И сколько же дерьма пришлось пережить! Сброд, в котором каждый думает сам за себя. Всем дорога только своя жизнь, и любой из этих людей запросто мог убить тебя за лишний кусок старого вяленого мяса, который тебе достался после делёжки, но ты не успела его съесть.       Цирилле на была знакома такая жизнь. Она-то родилась в Шаэрраведде, а единственный выход за его пределы едва не закончился для неё погибелью. Девушка ещё очень хорошо помнила, как ветер сбивал её с ног и заметал снегом в тот день, когда любопытство вытянуло её на улицу. Помнила удушающую панику, ведь в вихрях метели она совсем потеряла ориентир и не знала, куда идти, чтобы вернуться в город. Думала, и помрёт, если бы не пришло спасение.       Ангулема, тем временем невнимательно крутила между пальцев катышек на ветхом рукаве Цири, а та, вопреки ожиданиям, не останавливала её рассказов:       — А потом нам поведали про Шаэрраведд. Мы встретили какого-то полудохлого бродягу. Он говорил нелепицы, что где-то есть город под большим куполом, там внутри есть реактор, который греет тысячи жителей! И еду там выращивают, и тепло там.       Ангулема хохотнула.       — Мы пожалели бедолагу: каких только галлюцинаций не словишь в пустоши!       Цири слушала, не перебивая, на мгновения подзабыв о своей боли. Нельзя сказать, что ей сейчас хотелось слушать чьи-то истории, ведь они ничем не помогут, но сам звук постороннего голоса заглушал голоса в голове у Цири, и в этом она находила некое облегчение. А Ангулеме только дай выговориться:       — Мы его спросили, почему тогда он бродит в снегах? Сказал, что выгнали оттуда...       — За что? — безучастно поинтересовалась Цири.       — А что, в Шаэрраведде не найдут, за что выгнать? — с сарказмом бросила Ангулема. — Я не помню, в чем был его проступок. Тем более, мы всё равно ему не поверили. Решили, что выдумки это. А потом...       Ангулема мечтательно прикрыла глаза.       — Потом мы, всё таки увидели то, о чем он говорил.       Цири на миг представила, как выглядит город с улицы, когда смотришь на него впервые после многолетних хождений по пустошам. Огромный, монолитный, окутанный клубами дыма, вьющимися с огромного зева Титана... Не сложно было вообразить шок Ангулемы и её друзей от увиденного.       — Здесь нас сразу отогрели, покормили и на следующий день дали работу. И я, честно говоря, даже рот не открыла, когда меня записали на ферму. За возможность получать тепло и еду я готова была сидеть сутками в навозе. А самое главное — здесь всегда был порядок. Строгий, бескомпромиссный, но идеальный порядок. В городе можно было не трястись за еду, потому что никто у тебя не отберёт её, если ты работаешь. И беспредел никто не устроит, ведь городская стража сразу поставит на место. А там, если дело дойдет до Канцлера, то и вылететь на улицу недолго. А никто туда в здравом уме не захочет.       У Цири тоже был случай вылететь на улицу пожизненно, ведь она была настолько глупа, что вышла за ворота самостоятельно без разрешения. А сейчас оставалось только гадать, когда эльфы взвесят пользу и угрозу от её дара и вынесут соответствующее решение.       — Мне всё равно. Пусть выгоняют, — сказала Цирилла.       Ангулема подняла голову.       — За что тебя выгонять?       Цири взглянула на неё безразлично, на её искреннее недоумение. Бедную Ангулему используют как информатора, даже не предупредив, что её засылают обниматься с сумасшедшем раскалённым чудовищем. Интересно, сколько ещё информации им нужно, чтобы сложить свое впечатление о перспективах Цири?       Она ничего не ответила, только пожала плечами, надеясь что Ангулеме этого хватит. И та снова легла ей на колени. Помолчала и снова продолжила свой монолог:       — Я знаю, каково тебе. Сейчас тебе кажется, что жить незачем, тем более, скоро уже и жить негде будет. Но это не так! Нужно держаться до последнего! Хотя бы за эти стены!       Подруга так эмоционально говорила, что аж подняла руки вверх, указывая на те самые, горячо любимые ею стены.       — И за тех, кто тебе дорог. Хоть бы с моим братом всё было нормально. А то он со всеми сидит в жилых блоках. Не хватало ещё, чтобы его причислили к бунтовщикам, — грустно добавила она, немного успокоившись. — Надеюсь, реактор скоро запустят.       — Я тоже, — буркнула Цири, даже не вложив в свои слова сколько-либо надежды.

***

      Время шло, в убежище постоянно кто-то заходил, то выходил, слышались мужские голоса. Зато эльфки поутихли, сошли на нет их разговоры насчёт того, что будет с Шаэрраведдом. По крайней мере, еда ещё есть, а Спаситель наведывается по несколько раз в день, чтобы прогреть морозный воздух. Вполне можно жить и без реактора.       Цири иногда пересекалась с ними, когда выходила в общую импровизированную уборную. И каждый раз её проводили враждебными взглядами. Никто не мог понять, за что круглоухую девку забрали в убежище, ещё и дали отдельную комнату. Ведь отдельных комнат здесь всего две. В другой отдыхает супруга Канцлера. Как так получилось, что их наделили равными привилегиями?       Впрочем, госпожа Бреакк Глас была ещё более обсуждаемой фигурой, чем Цири с её незаслуженным местом в убежище. Никто не любил Гвеннид, даже девушки одной с ней расы Aen Seidhe. В их перешёптываниях совсем не слышно было сожаления, а только всякие догадки, что же с ней случилось. Даже звучало предположение, что это Канцлер её так потрепал.       Безучастная ко всему Цирилла, конечно, же молчала. Никто из обитательниц убежища не знал о том, что именно Цири нашла в вентиляционной шахте окровавленную Гвеннид. Все помнили, как Аваллак'х пришел в убежище осматривать тех, кому повезло сюда попасть, и почему-то увёл с собой Цири. По причине непригодности, наверное, подумали они. Но Цириллу доставили назад, а вместе с ней и Гвеннид в крайне печальном состоянии. Сплетницы не знали, как именно связаны эти события, но понимали, что что-то тут нечисто. И в очередной раз услышав шепотки за своей спиной, Цири поспешила убраться из общей комнаты и завернула в закоулок, где располагались две двери в их с Гвеннид кельи.       Здесь Цири почему-то остановилась. Её внимание привлекла полоска света, что падала на пол от приоткрытой двери с комнаты эльфки. Не зная зачем, девушка подошла ближе и осторожно заглянула внутрь.       Это был первый, после той ночи, случай увидеть Гвеннид.       Она спала. Выглядела очень бледной, особенно на фоне своих темных, почти черных волос, разметавшихся по подушке. С разбитой губы уже не сочилась кровь, только глубокая багровая борозда и отек говорили о том, что Гвеннид сильно били по лицу.       Цири тоже не чувствовала сожаления.       Тогда, в момент, когда в переходе она услышала зов о помощи, Цири бросилась туда со всех ног. Жалобный женский голос, как свет надежды, прорезал мрак, разрушил осознание того, что матери больше нет. Это она! Она жива и зовёт на помощь! Мчась на звук голоса, Цири укрепляла свою веру глупым объяснением: смертельная инъекция не подействовала и мама выжила. Она зовёт её, чтобы исправить ту глупость, которую они сделали!       Уже увидев, кому принадлежит голос, Цири почувствовала, как рухнуло её сердце вместе с нелепой надеждой вернуть мать. Там, в коридоре это было ещё хуже, чем в госпитале, ведь значило заново узнать о смерти Йеннифэр и вернуться на начало круга своей боли.       Вместо матери там была Гвеннид. И теперь она здесь: совершенно реальная и живая, и абсолютно ненужная и безразличная Цири.       Тупо уставившись на спящую эльфку, она не услышала шаги у себя за спиной.       — Иди к себе.       Не обернувшись, Цири узнала по голосу, что это Канцлер. Так и не взглянув на него, сразу пошла к своей двери, выполняя наказ, но Эредин окликнул её снова:       — Жди там. За тобой придет Имлерих.       Цири остановилась, кивнула головой в знак того, что услышала, и скрылась за дверью своей комнаты.

***

      Временная обитель Канцлера не блистала роскошью. Это был большой кабинет рядом с машинным залом, но тесный, заваленный бумагами, покрытый какой-то металлической пылью. Здесь даже негде было сесть: в помещении отсутствовали стулья, кроме одного за письменным столом. Видимо, здесь не принято было сидеть, это помещение предназначалось для других целей.       Имлерих, коим был особенно крупный и высокий эльф Aen Elle, служащий командиром городской стражи, завёл сюда Цириллу и велел ждать.       "Ждать чего?" — хотела спросить она, но это было не так уж важно. Она просто провела его взглядом, когда он уходил прочь, и принялась разглядывать бесчисленные полки, опоясывающие стены. Это занятие обещало быть более интересным, чем строить догадки, зачем Эредин приказал притащить сюда Цири.       Здесь был бардак. Видно было, что кабинет не готовили для Канцлера. Сейчас некогда этим заниматься. Полки и стеллажи прогибались под весом громоздких приборов со шкалами, пружинами и сплетениями шестерёнок. Валялись и детали попроще, трубы, различные ключи, а ещё куча толстых, потрёпанных папок с бумагами.       Цири, которая решила, что ей всё равно, какая судьба её ждёт, однако, почувствовала холодок по коже. В убежище она успела прирасти к своей комнате, и в слезах и в печали ей там было комфортнее, чем здесь.       Сейчас она не плакала, но хотела бы вернуться назад под свою гробовую плиту и быть там до тех пор, пока всё не решится само собой. А пока остаётся только разглядывать мрачный угрюмый кабинет.       Девушка аж подпрыгнула, когда резко открылась дверь у неё за спиной. Ждать пришлось недолго, Канцлер уже был здесь.       Она сразу перестала рассматривать кабинет и опустила глаза в пол, будто проявленное любопытство это тоже преступление. И вот снова они с Эредином вдвоём в тесном помещении и снова будет определяться мера наказания для Цири. "Это становится традицией", — невесело подумала она.       Столько воды утекло с тех пор, как Бреакк Глас приходил к ней в жилой блок и проводил поучительные беседы насчёт того, что нельзя делать в Шаэрраведде. Тогда Цири чувствовала себя маленьким затравленным зверьком и смотрела на Эредина большими испуганными глазами. Мысль, что к ней пришел сам Канцлер, восхищала её ровно на столько, сколько и пугала. Сейчас причина и ситуация совсем другая, но девушка чувствовала себя тем самым зверьком.       Такова была натура Эредина: одним своим появлением заставлять окружающих вжимать голову плечи. Но теперь это его природное умение было особенно сильно. Он выглядел угрожающе. Сейчас, когда эльф перебывал в ужасном расположении духа, казалось, сама тьма тянется на кончиках его черных волос.       Канцлер сел за стол, посмотрел на Цири, а потом оглянулся по сторонам в поисках чего-то и нашел нужное у себя под столом. Ногой толкнул вперёд маленькую табуретку.       — Садись, — на удивление мягко сказал он, что вовсе не вязалось с его угрюмым настроением.       Цири осторожно присела, продолжая часть веса удерживать на ногах, будто боялась садиться полностью. Больше всего она хотела, чтобы эльф сразу перешёл к финальной части, непосредственно к вердикту. Говорить о том, что произошло, она не хотела и не могла, да и не имела тех ответов, что наверняка нужны Канцлеру.       — Расслабься, — тихо молвил он и сам занял более расслабленную позу, словно давая пример.       Табуретка не была такой удобной, как стул Эредина, но Цири постаралась немного выдохнуть. И тогда эльф обратился к ней снова:       — Я соболезную твоей утрате.       Девушка сначала от удивления открыла рот, потому что услышать соболезнования она ожидала меньше всего.       — Спасибо, — ответила она, не глядя на мужчину.       К своему большому удивлению, Цири заметила, что и Канцлеру здесь тоже не совсем комфортно. Он долго постукивал пальцами по столу, разглядывая бледную Цириллу, казалось, обдумывая правильные слова. Затем задумчиво провел пальцем по нижней губе и открыл ящик письменного стола, извлёк оттуда большую книгу в чёрной обложке.       — Знаешь, что это? — спросил он.       Цири покачала головой.       — Реестр рождённых, прибывших и умерших в Шаэрраведде, — пояснил Эредин и раскрыл перед ней книжку.       Название этой книги оживили кое-какие воспоминания у Цириллы. В памяти всплыла кабина снегохода и разговор с Карантиром, который там состоялся.       "Ты последняя из тех, кто родился в городе" — сказал тогда Спаситель, с интересом разглядывая Цири и вызывая в ней сильное смущение.       Как на духу, девушка произнесла вслух перед Канцлером то, что тогда услышала от Карантира:       — Я последняя родилась здесь.       Эредин сразу поменялся на лице.       — Откуда ты знаешь?       Цири вмиг напряглась, даже не зная, положено ли ей владеть такой информацией.       — Так сказал мне господин Ар-Фейниэль, — поспешила ответить она, а потом, заметив, как нахмурил лоб Эредин, добавила: — мы однажды прогуливались с ним по городу, и он сказал мне.       Она решила не уточнять, что это произошло в весьма уединенной обстановке в кабине снегохода. До сих пор, не понимая, зачем Карантир водил её туда, Цири предпочитала держать в тайне эту маленькую авантюру.       Эредин почему-то криво улыбнулся, отчего по спине пошла неприятная дрожь.       — Это случайно не в тот раз, когда он проводил тебе экскурсию по транспортному цеху?       Прикусив язык, Цири потупила взгляд. Конечно, Канцлер ведь всё знает, потому что слишком много было рассказано Ангулеме. И если раньше Цирилле стало бы стыдно и неловко за свою девчачью болтовню, то сейчас это мало волновало её. Гораздо важнее было узнать, зачем Эредин извлёк эту черную книгу. Что-то подсказывало ей, что информация из этой книги может приблизить её к долгожданным объяснениям, даст ей такие нужные ответы и утешит её боль.       Эредин не стал продолжать тему Спасителя и снегохода, а открыл книгу в конце раздела о родившихся в Шаэрраведде.       Цири сразу увидела своё имя и имя Йеннифэр в графе "мать", а также прочерк в графе "отец".       — Этот реестр ведёт исключительно канцлер, и я, конечно же, лично вносил запись о твоём рождении, — сказал Эредин, ведя длинным тонким пальцем по последней строчке раздела.       Цири наклонилась ближе, чувствуя как сжимается сердце от боли. Палец Эредина остановился на имени Йеннифэр, выведенном красивым эльфийским почерком.       — Но это, — Канцлер легонько постучал пальцем по имени матери и убрал руку, — это ложь.