Заклятие безмерного ужаса

И Маэглину показали все. Или, во всяком случае, многое. Показали обтянутые кожей скелеты эльфов, которые были прикованы к стенам короткими цепями, крепившимися к толстым и тугим железным ошейникам... Они, конечно, не могли быть живыми, точно не могли, но, когда прислужник Моргота, который теперь водил Маэглина по недрам Ангбанда, намотав концы всех связывавших его веревок себе на одну руку... так вот, когда эта тварь пинала скелеты, они стонали. Хотя не делали даже самой слабой попытки пошевелиться. Показали тех, у кого не осталось глаз, рук или ног... и тех, у кого не осталось уже ничего из этого, но и они стонали, если их пнуть. А еще был один, у которого все части тела остались на месте... но не было ни куска кожи. Ни одного куска! И он тоже все еще был жив. Маэглин знал, что провел слишком много времени без пищи и воды, чтобы его могло тошнить, но глупое тело упорно сотрясалось в спазмах, пытаясь исторгнуть из себя хоть что-нибудь. Если бы можно было выблевать собственные внутренности, Маэглин, несомненно, сделал бы это. Его конвоир — или провожатый, как тот сам себя назвал в начале их "осмотра" — так любивший всех пинать, Маэглина тем не менее не пнул ни разу, неизменно терпеливо дожидаясь, пока тот сам выпрямится, чтобы отвести его навстречу новому невообразимому ужасу. Маэглин не размышлял над этим — мыслить он больше вообще не мог. И когда его вернули обратно в тронный зал, ему даже не стало хуже под взглядом Моргота — ему уже не могло стать хуже. И когда прислужник Моргота дернул веревки, чтобы Маэглин встал на колени, тот так и сделал, словно выдрессированная скотина, даже не вспомнив, что нужно сопротивляться. Но Маэглин все еще помнил, что нельзя опускать барьер аванирэ. Хотя ответ на вопрос, зачем этот барьер нужен, уже стал отчаянно смутным. Но он точно нужен, и Маэглин будет его держать. Всегда будет его держать. — Ну вот, — тем временем произнес Моргот, и голос его прозвучал неожиданно вкрадчиво, даже, пожалуй, сочувственно, если бы можно было допустить, что чудовище, по чьему приказу с пленными сотворили такое, способно на сочувствие. — Теперь ты видел, что в моем царстве случается с теми, кто не хочет в чем-нибудь идти на встречу моим желаниям. Это случится и с тобой, если ты продолжишь притворяться, будто не знаешь, где Гондолин. Моргот вздохнул, давая понять, что эта возможность его не радует, хотя Маэглин, опять глядевший на него неотрывно не в силах отвернуться, почему-то на этих словах видел в чертах Моргота предвкушение. Но говорил Моргот иное: — Зачем обрекать себя на нескончаемые бессмысленные муки? Ты можешь уйти отсюда живым, здоровым и даже свободным. Если ответишь на мой вопрос. Можешь даже получить награду. Любую награду. Скажи, чего ты желаешь больше всего на свете? Скажи, незачем таиться... После увиденных ужасов, голос убаюкивал, если не самого Маэглина, то остатки его разума точно. И он уже не помнил, что все, что говорит Моргот, — ложь. И сам не понял, как выдохнул: — Идриль. Больше всего на свете Маэглин желал ее. При одном упоминании о ней нутро обдало влажным жаром, приятным, в отличие ото всего, что он чувствовал. Моргот не спросил, кто такая Идриль. Позже, в другом месте, Маэглин понял почему: Идриль родилась еще в Валиноре, когда Моргот шнырял среди нолдор, вмешиваясь в их дела, так что ее имя было ему известно. Моргот только понимающе кивнул и сказал: — Хорошо, Идриль будет твоей, даю слово. Только скажи мне, где Гондолин. Гондолин. Где Гондолин... Маэглин все еще знал это. Он мог бы сказать, да... Но... — Даже Гондолин может быть твоим! — продолжал тем временем Моргот словно в порыве щедрости. — Забирай его, если хочешь, правь им, как пожелаешь. Я только хочу знать, где Гондолин. Он не нужен мне навсегда. Что-то во всем этом было неправильно. Совершенно неправильно. Но... — Подумай сам, — уговаривал Моргот. — Идриль и Гондолин, жизнь и свобода. Или муки, вечные муки, без надежды на избавление. Подумай сам. Подумай. Чем больше Моргот твердил свое "подумай", тем меньше Маэглин был способен на это. Моргот перестал говорить, и на некоторое время воцарилось молчание. Потом Маэглин тысячу... нет, тысячи раз мысленно возвращался к этому моменту, задаваясь вопросом, зачем Морготу нужны были посулы, пусть даже насквозь лживые? Зачем уговаривать, если уже решил запугать? Неужели Моргот все-таки не был уверен, что сможет в конце концов сломать его? "Отродье Финголфина"? Не потому ли самого Маэглина тогда не тронули — тумаки от орков, полученные еще по дороге, не в счет — что боялись вызвать в нем сопротивление, которого не смогут преодолеть? Если так, выходит, Моргот с приспешниками верили в Маэглина и его наследие больше, чем сам Маэглин. Намного больше. Маэглин же чувствовал себя пустым и слабым. Когда Моргот снова заговорил и спросил: — Ты скажешь мне, где Гондолин? Маэглин ответил: — Да.