Во Вселенной виноватых нет

Кухня у меня черно-белая, без цветовых всплесков, поэтому Тэхён в своём кремово-персиковом костюме кажется спонтанным мазком кисти по строгому и однородному пейзажу. Не ошибочным, а осознанным намерением художника впустить живую природу в обитель технологичного века, властвующего на моей кухне. Конечно, во мне говорит и то, что я по уши влюблён, но вряд ли кто-то стал бы оспаривать тот факт, что мой мальчик, при всех своих самоистязаниях, мерцает лучом солнца, пробивающимся из ниоткуда. И дело даже не в одежде. Я стою на пороге, подпирая плечом дверную раму, и вспоминаю, как еще в нашу первую встречу его ласкало солнце, собираясь ореолом вокруг смуглых рук и ярко-русой макушки. Струилось неторопливыми потоками между длинных пальцев и раскачивалось на пушистых ресницах. Лелеяло, доверяло, накрывало объятиями, как своего ребёнка. Я считал его северным вервольфом с ледяными от снега лапами, но, конечно же, снова ошибся. И опять по пояс в метафорах, но теперь хотя бы всё встало на свои места. Потому что родословная Тэхёна корнями тянется не к спутнику Земли, а проистекает из недр молодой звезды третьего поколения. Если б я был Солнцем и имел сына, тоже бы решился отпустить его на Землю только с одним условием — приставил бы к нему дракона, и чтобы тот от него ни ногой, ни крылом. А чтобы наверняка — надо наделить того парной душой, чтобы гарантированно никуда не делся. Только я, идиот, всё-таки делся. Оставил своего солнечного принца тёплым июньским вечером и позволил замёрзнуть. Велика до одури сила орудий одной планеты. Эмоции и чувства оказались хитрее и проворнее, запудрили мне мозг и плюнули в лицо величию основного источника энергии и всей космической сопричастности, согласно которой души приходят парно. Я не перекладываю вину, хотя бы потому что ее я уже отдал, но одно ясно точно: если Солнце не спалило меня за мою ошибку, у меня ещё есть шанс всё исправить. В мир материи возвращает звон микроволновой печи, из которой Тэхён достаёт тарелку супа, ту самую, что я ему приносил. Аккуратно касаясь пальцами керамических краев, он ставит ее на стол и садится, принимаясь ужинать. Позади него за окном уже давно стемнело, и сквозь белый тюль я различаю отблески настенных ламп. Когда подхожу к столу, Тэхён не обращает на меня внимания. Лишь неторопливо орудует ложкой. Рядом с ним, там, где я ее и оставил ранее, покоится серая плоская тарелка. Она пустая. — Где таблетки? — спрашиваю, пытаясь не надумывать раньше времени, но чувствую, что оплошал. Мне в ответ лишь упрямство вперемешку со стуком ложки. — Тэхён. Где. Гребаные. Таблетки. — Выпил. — отвечает с почти осязаемым равнодушием, сменяет столовый прибор на палочки, чтобы удобнее захватить удон, но роняет одну из них на стол, когда тяну руку к его лицу и, несильно сжав подбородок, задираю так, чтобы заставить его смотреть на меня. Я не ищу в глазах доказательств: знаю, что для них рано. Я пытаюсь прочесть правду. Убедиться или усомниться. Как и пару минут назад, глаза его выдают. Взгляд живой, недовольный, в какой-то степени даже бросающий вызов. Говорящий. Чтобы я пошёл и проверил. Убедился или усомнился. Прежде чем убрать руку от его лица, большим пальцем позволяю себе мазнуть по тёплой коже на линии подбородка и остановиться в небольшой ямке под нижней губой. За секунду демонстративная враждебность в нем сменяется уязвимостью, и на меня смотрят полные блеска глаза. Я хочу наклониться и расцеловать каждый из них. Задержаться и собрать образовавшуюся влагу, чтобы потом опуститься к его губам и перенести нектар с поцелуем, дабы он, наконец, и сам понял, как прекрасно всё, из чего он состоит. Но Тэхён отстраняется, опуская голову, подбирает палочку и возвращается к ужину. Я выхожу из кухни и иду в ванную комнату, дверь в которую открыта, а внутри уже включён свет. Подхожу к унитазу с уже открытой крышкой и наблюдаю за тем, как в узком бассейне дохлыми чайками качаются белые пилюли. Не до конца растворившиеся, но успевшие испачкать жидкость мутной плёнкой, они мозолят глаза, но доказывают неумело скрываемое желание Тэхёна напомнить, что он по-прежнему честный. Жму на слив и смотрю, как потоки воды уносят искры пламени, что когда-то обожгло сетчатку и лишило меня возможности увидеть то, что я должен был остановить. Последующие два дня проходят предательски быстро. Приезжает Чимин. Приезжает мистер Ким. Тэхён разговаривает с каждым из них, но всё также отказывается говорить со мной. Если я начинаю, он демонстративно повышает громкость телевизора или просто закрывает глаза. Игнорирует мои пристальные взгляды и позволяет лишь кормить, обрабатывать раны и смотреть с ним телевизор. Я бы мог перейти на какой-нибудь другой уровень. Более резкий и напористый, но мне совсем не хочется его злить или пугать. Понимаю, что нужно время. Именно это я вкратце излагаю матери, когда она звонит, и даже отцу, объясняя, что в понедельник снова не выйду на работу, поэтому уже позвонил и попросил меня заменить коллегу из аптеки со станции Сонсу, которую отец закрыл на ремонт еще в прошлом месяце. Когда поздним вечером воскресенья Тэхён засыпает, уронив пульт, я остаюсь сидеть в кресле и понимаю, что не знаю наверняка, что делать. Я выдержал чувство вины, что сидело плотной цепью на шее и тяжеловесной массой в узких туннелях груди; столкнулся со своими родителями, противостоял мистеру и миссис Ким, Чимину и Богуму. Заявлял о своих намерениях, упрямствовал, заверял. Я прошёл сквозь всех, кто оберегает его, протиснулся через каждого, чтобы понять, что у меня так мало возможности противостоять самому Тэхёну. Прежде чем успеваю придумать новую тактику, но уже после того, как даю себе слово, что ни за что не отступлю, засыпаю прямо в кресле, забыв даже выключить свет. Меня будит какой-то звук, или внутреннее чутьё, или неудобная поза. Только понимаю, что Тэхёна на диване нет. И телефона его тоже нет. На настенных часах два сорок, и я вскакиваю, чтобы через секунду оказаться в коридоре. Тэхён стоит уже в кроссовках и просовывает вторую руку в пуховик в момент, когда мы впервые за долгое время встречаемся глазами. — Куда ты собрался? — голос у меня хрипит после сна и, кажется, скрывает всю мою нервозность. — За сигаретами. — бросает так просто и дежурно, словно нет никаких подводных камней и чертовых девяти дней, в течение которых все сходили с ума. — В три часа ночи? — Мне нужно покурить. — он застегивает куртку, и молния смыкается в области ключиц, оставляя шею открытой. — Тогда пойдём вместе. — Мне не пять лет. Я в состоянии завернуть за угол и не потеряться в Сеуле. — Никто не спорит, что ты отлично ориентируешься в Сеуле. — подхожу к гардеробу, намереваясь обуться. — У тебя в голове даже есть карта только тебе известных притонов, где можно зависнуть на неделю, чтобы какой-то урод исцарапал тебе руки. — Если чертишь дату не сам, ничего не сработает. Я прерываю попытки достать до своей обуви, выпрямляюсь и снова смотрю ему прямо в глаза. Между нами не больше метра. — Ничего не сработает в любом случае. — у меня получаются не слова, а змеиный язык. Я по-прежнему мало контролирую себя в моменты, когда черепную коробку затапливает картинами того, как Тэхён сидит за грязным столом среди обдолбанных незнакомцев и кромсает себе руку, пачкаясь собственной кровью. Очевидно, в сильном наркотическом опьянении, при котором болевой порог взлетает к самым высоким отметкам. — Ты ничего не знаешь, Чонгук. — говорит, как мне кажется, с вызовом, и я понимаю, что он не отводит взгляда. Смотрит в упор. — Тогда расскажи мне. — Я хочу курить. — Хорошо, мы сходим тебе за сигаретами, и по… — Я сам схожу себе за сигаретами. — слова произносятся медленно, пытаясь сдержать подступающую озлобленность. — Тэхён, т… — Думаешь, я сбегу от тебя? — У меня есть повод так думать. — Если я скажу, что просто схожу в магазин и вернусь обратно, ты не поверишь? Черт возьми. Я не знаю. Ты ведь никогда мне не врал, но мы не в тех обстоятельствах, неужели ты не понимаешь. Залезь ко мне в голову, ну же. Пойми меня. Пойми всё, что я чувствую. Ответь на свой вопрос сам. — Не доверяешь. — констатирует он, делая шаг назад, и едва заметно усмехается. — Ты бы доверял на моем месте? — Я не на твоём месте. — И не на месте тех, кто ищет тебя повсюду, пытаясь не сойти с ума от страха. Тэхён отступает. Опирается на комод у противоположной стены. — Ты не думал о том, что я тебе только кажусь? — и убирает руки в карманы куртки. — Что меня нет здесь на самом деле. — Множество раз. — отвечаю, потому что это правда. — Как ты убеждаешь себя в том, что я не умер двадцать третьего февраля и действительно сплю на твоём диване? — Ты мне снился почти каждую ночь все четыре года. Я знаю, когда ты реален, а когда нет. — Я был хорошим или плохим в твоих снах? — Ты был собой. Он слегка задирает подбородок и продолжает смотреть как будто сверху вниз, неотрывно и очень внимательно. Я не могу ничего прочитать, пока нахожусь под этим взглядом. Попросту не успел подготовиться, он ведь избегал зрительного контакта целую неделю. — Я ничего не обещал тебе две недели назад, когда ушёл из дома. — произносит невозмутимо, как, черт возьми, самый уравновешенный человек в этом доме. Словно не он пару дней назад вылил в раковину суп и бесконечно кричал, чтобы его оставили в покое. — Не обещал ничего и тогда, когда хотел сбежать отсюда в прошлый раз. Никаких обещаний — никаких исполнений. — Я за доверие по умолчанию. — Я помню. Но те времена давно ушли. Всё, что доступно сейчас — это «я обещаю, что вернусь через несколько минут», и ничего больше. Я не знаю, как донести до него свои чувства и опасения, как показать, насколько тяжело позволить ему сделать то, что он хочет. Мне ясно, что он не имеет ни малейшего понятия о том, какой непростой является его с виду безобидная просьба. — Мне очень страшно, Тэхён. — объясняю в надежде донести до него хоть что-то. — Когда ты пропадаешь, когда запираешься в ванной, когда у… — Я обещаю, что вернусь через несколько минут. — он перебивает с нажимом на каждое слово. В меня проникает какое-то странное чувство. Похожее на предчувствие. Словно от решения, которое я собираюсь принять, зависит будущее. Возможно, это результат внутренних терзаний, но я отчетливо ощущаю что-то еще. Это что-то виснет прямо в точке пересечения наших взглядов, вращается, проглатывает свет ламп, встроенных в потолок, отражается в зеркале на стене и ослепляет. Заставляет щуриться, отводить взгляд, сбивает с толку. Но я пытаюсь сконцентрироваться. Суммирую все увиденное поведение за проведенное вместе время, все произнесенные им слова, анализирую, взвешиваю, думаю. Вспоминаю, что с ним неплохо срабатывает резкость и строгость, а щепетильное отношение выводит из себя. Понимаю, что его раздражает, когда манера поведения других обусловлена осторожностью, снисхождением, повышенной опекой. До скрежета зубов не нравится сюсюкание и весь этот всепоглощающий патронаж. А еще я вижу, как он злится на самого себя. За то, что сам виноват в том, как теперь к нему относятся. Вместе с тем он озлоблен и на всех остальных. За то, что они ни в чем его не винят, но при этом больше не доверяют. Несмотря на все его попытки быть лучше, весь прошедший год за ним продолжали наблюдать, проверять, дежурить у дверей и быть начеку. Потому что это правильно и так проявляется забота, но Тэхён зациклен на другой стороне медали. Неутешающей стороне, от которой никуда не деться. В его прекрасной голове прочно засела мысль о том, что, что бы он ни делал сейчас, люди всегда подсознательно будут исходить из того, каким он был тогда. — Девятнадцать ноль семь. — стараюсь звучать твердо и не знаю, насколько хорошо получается. — Код от двери. Не сразу, но Тэхён опускает подбородок и устанавливает зрительный контакт на равных. Несколько секунд он изучает мои глаза, но из-за влияния на меня его собственных я ничего не могу прочесть по взгляду или выражению. Но, когда он отворачивается и подходит ко входной двери, власть ослабевает, и я вспоминаю, что могу двигаться. Успеваю подойти вплотную, просунуть ладонь и покрыть ею дверную ручку. Случайно задеваю пальцы Тэхена, из-за чего он одергивает руку и по инерции отступает, но я стою слишком близко, поэтому он прислоняется спиной к моей груди. Капюшон пахнет порошком, которым я пользовался при стирке, и данный факт возвращает воспоминания о пищевом пакете с мертвыми дельфинами. Я закрываю глаза, чувствую повышенную тревогу, опасаясь ещё больше, чем прежде, ставлю под сомнение собственный здравый смысл, сжимаю ручку двери и не знаю, как поступить. Чувствую, что Тэхён поспешно отстраняется, и, открыв глаза, вижу, что он стоит, упираясь лбом о поверхность двери, и ждёт. Ждёт, передумаю я или нет. А мне хочется знать, на что именно надеется он сам. Хочу ли я оправдать его ожидания? Доказать, что со мной будет проще договориться, что я вроде как гуманнее Богума, или Чимина, или кого бы то ни было. Только откуда мне вообще знать, какими приемами они пользовались, какой подход находили, как строги были, много ли потакали. Я же знаю только по рассказам. Всё остальное — карт-бланш, полнейший и шатающийся. У меня ничего нет в рукаве. Никаких козырей, кроме любви и упрямства, но эти карты уже давно на столе. Что именно я хочу доказать, отпустив в чертов магазин в одиночку? Что я лучше тех «смотрителей», что у него были? Плевать я хотел, кто и что там делал до меня, я — это я. Мне просто нужно понять, какое решение будет соответствовать этому моему «я».

Что ты хочешь доказать, Чон Чонгук?

Что мы не в зоопарке. Или реабилитационном центре. Что в его жизни я претендую не на роль смотрителя. Я хочу быть хвойным лесом, кислородной маской, каменной стеной, ручным драконом. Его человеком. Спутником. Партнером. Опорой. Парой. Всем. Может, это много. Наверное. Может, в этом и весь смысл: если желаемого слишком много, то достичь будет слишком сложно. Через такие вот выборы, через тревогу, предубеждение, через «не могу» и «мне страшно», через «а что если» и «я себе не прощу». — Ты должен знать, что будет, если ты убежишь в этот раз. — снова приближаюсь вплотную, встаю так близко, что чувствую запах шампуня, спрятанный в этих выцветших волосах. — Я тебя найду. Из-под земли достану, Ким Тэхён, и буду находить тебя снова и снова, пока ты не устанешь прятаться. Помни об этом, когда выйдешь за порог. В конце концов, я делаю выбор. И дверь хлопает. Капризно пищит, а я прислоняюсь к ней лбом в том же месте, что и Тэхён пару секунд назад. Плотно закрываю глаза, стискиваю зубы и прислушиваюсь к отдалённому грохоту лифта, сдерживая порывы выбежать наружу и затащить своё обратно. Потеют руки, и ногам холодно. Мерзкое чувство щекочет кожу, покрывает волнением, мешает его с потом, внедряет вдоль и поперёк шеи, пытаясь забраться под бархатную ленту, скрывающую отметки от разрушенного стального ошейника. Психология во мне имитирует фантомный зуд, и я хватаюсь за горло. Сжимаю пальцами, словно хочу удержать невидимую повязку на месте, покрывая дополнительной защитой.