Ученица

— Шарлотта! Проснись! В ответ последовало лишь невнятное «сейчас», и сопение возобновилось с новой силой. Гробовщик тяжело вздохнул. Да, он ожидал чего-то подобного. Вчера, стоило жнецу случайно заикнуться о том, что на следующий день он направляется на кладбище, она все уши ему прожужжала просьбами взять ее с собой. Девочка не отставала от него ни на секунду — во время работы, отдыха, еды, она снова и снова просила взять ее с собой. Надо признать, девочка была донельзя упорной, когда искренне хотела добиться заветной цели. Под конец дня у бедного шинигами уже начало двоиться в глазах от постоянных назойливых просьб над ухом, и вместо одной Шарлотты он видел сразу двух, что было даже хуже. В итоге девочка таки вытянула из него согласие, оставив своего учителя наслаждаться долгожданной тишиной. Еще никогда за свою долгую жизнь эти мгновенья, когда вокруг не было никаких звуков, кроме тихих капель вечернего дождя за окном, не казались ему настолько прекрасными. И вот сейчас, когда уже настало утро и пришло время выходить, эта нахалка свернулась калачиком в своем маленьком гробике, и даже не собирается просыпаться. На его голос она не реагировала, или выдавала случайную фразу и вновь засыпала. Гробовщик снова вздохнул, на этот раз более тяжко, даже с легким оттенком безысходности, и начал готовиться к выходу. Он совершено не собирался ждать, пока она проснется, что могло занять еще как минимум час. Он ее предупреждал? Предупреждал. Пусть пеняет на себя. Пока он выбирал из своей коллекции лопат именно ту, которая, по его мнению, наиболее подходила сегодняшнему дню, Шарлотта вдруг проснулась от резко наступившей вокруг тишины. Ей снился прекрасный сон… Просто прекрасный, очаровательный, такой красивый и легкий. Вот только какой, она никак не могла вспомнить. Кажется, там она была уже совсем взрослой, и разговаривала с какой-то светловолосой девушкой. Но эти образы были слишком смутными и спутанными, чтобы полностью восстановить картину произошедшего. Зевая и протирая заспавшиеся глаза, девочка увидела Гробовщика, который уже направлялся к двери. — А вы… Куда-то собираетесь, да? — протянула она, все еще не до конца проснувшись. Девочка несколько раз моргнула, переводя взгляд с Гробовщика на блестящий черенок лопаты, и приглушенная сном память начала медленно, но верно возвращаться. — Стойте! А я? А меня? Вы же не уйдете один, да? — затараторила девочка, то и дело сбиваясь. — Вы же обещали! Подождите меня, пожалуйста! Шарлотта вскочила и понеслась вихрем по комнате, стараясь одновременно расчесать волосы и найти свое платье. И все это, разумеется, происходило под громкий смех жнеца.

***

— А нам обязательно надо было идти пешком, да? Шарлотта семенила за Гробовщиком, еле-еле поспевая за его широким шагом. Лопата, которую она тащила за собой, была гораздо больше и тяжелее ее самой. Сколько они не искали, маленьких инструментов в лавке не оказалось, а почти все магазины были закрыты в такую рань. Да и там навряд ли продавались бы миниатюрные лопаты, разве что совсем детские, которые никак не смогли бы прорубить застывшую от утреннего холода землю. Но даже эта вселенская несправедливость меркла перед девочкой после невозмутимого заявления жнеца о том, что они идут пешком. Пешком. На противоположный край Лондона. Не то что девочка была против — жизнь на улице приучила ее к постоянным прогулкам, но пройти добрых несколько километров с неимоверно тяжелым грузом за плечами представлялось ей почти невыполнимым, а просить о помощи ей не позволяла гордость. Так что ранние утренние прохожие, невесть зачем вышедшие на улицу в это серое и промозглое Лондонское утро могли видеть такую картину — странно выглядящий и не менее странно себя ведущий мужчина с лопатой за плечами и маленькая девочка в изящном черном платье, которая упорно, хоть и с большим трудом тащила за собой огромную, в сравнении с собой лопату. Наконец дома, широкие и не очень улицы и извилистые переулки кончились, и они вышли на кладбище. Усталая Шарлотта прислонилась к первому попавшемуся надгробию, тяжело дыша. Все-таки она донесла эту чертову лопату! Это ли не успех? Гробовщик тем временем уверено подошел к небольшому свободному пространству по центру, едва ли единственному незанятому на всем кладбище. — Копать будем здесь, — заявил он. К Шарлотте тут же вернулся прежний боевой настрой. Еще бы — именно сейчас свершится то, о чем она так долго мечтала! Каждый раз, когда она тайно пробиралась на кладбище, подолгу всматриваясь в надгробия и могилы, она мечтала когда-нибудь вырыть такую сама. Своими руками построить пристанище для мертвеца. И прямо сейчас она сделает это! — Давайте начнем! — весело закричала она. Шинигами только загадочно хихикнул, но промолчал. В следующие двадцать минут обнаружился очень печальный, но неоспоримый факт — Шарлотта совсем не умела копать. Хотя, может и умела, будь лопата ей по размеру, и земля не такая каменная… Единственное, что у девочки получилось сделать — воткнуть черенок лопаты в землю. Обрадовавшись этому небольшому, но все-таки прогрессу, она изо всех сил потянула ручку на себя, чем и совершила свою фатальную ошибку. Деревянная палка оказалась на удивление гибкой, и в один момент, следую принципам работы рычага и катапульты, распрямилась, и девочка, которая в этом момент продолжала держать ее, отлетела на добрые два метра. Следом за этим с интервалом где-то в полсекунды, последовал громкий, истерический смех. Шарлотте порой казалось, что в любой ситуации ее учитель может сделать только одно — засмеяться. Она уже так привыкла к регулярным раскатам грома над своей головой, что даже научилась различать их категории, виды и подвиды. Смех только со стороны мог показаться одинаковым — на самом же деле его можно было рассортировать по сотне различных категорий, начиная громкостью и заканчивая продолжительностью. И что самое обидное, Гробовщик сейчас смеялся именно тем подвидом смеха, который у него возникал, когда кто-то сделал что-то очень глупое. — Мне казалось, что вы должны были обеспечить мне моральную поддержку, — недовольно пробурчала Шарлотта, встав и отряхнув от земли подол платья. — Должен был, — не стал спорить мужчина. — Но поверь, со стороны это выглядело так смешно! — добавил он, тем самым вызвав еще один вздох.

***

Девочке пришлось бросить попытки что-то делать, и просто мрачно смотреть на мерные, привычные взмахи лопаты Гробовщика. Впрочем, долго скучать она тоже не стала, и углубившись в кладбище, стала с интересом изучать надписи на надгробиях. Имена. Много чужих, незнакомых ей имен. Какие-то видно четко, а какие-то уже почти стерлись. Случайное сочетание букв вместе рождающих явление, называемое именем. Для нее они совсем ничего не значили. Возможно, у кого-то эти имена вызвали бы грустную улыбку, у кого-то — горькие, безутешные слезы. Но не у нее. Если честно, девочка и сама не знала, почему ее зовут именно Шарлотта. С таким же успехом она бы могла быть и Мэри, и Викторией — ничего бы не поменялось. Просто она всегда знала, что ее зовут именно так. Почему? Давайте посмотрим на ее самое ранее воспоминание. Тогда ей было четыре. Почему именно четыре? Кто знает. Просто она почему-то твёрдо была уверена, что ей четыре. Ни на год меньше, ни на год больше. Откуда бралась эта странная уверенность, судить она не могла, так что принимала сей факт как данность. Она стоит на улице. Одна-одинешенька. Падает первый лондонский снег. Все куда-то спешат, из приоткрытых окон доносится теплый и ароматный запах свежей еды. Двери магазинов хлопают, ежесекундно пропуская через себя потоки людей. Здесь все знают свою цель. Каждый знает, куда он сейчас пойдет и что будет делать. И взрослые, и дети с головой погрузились в повседневные проблемы, совсем не замечая ничего вокруг. И посреди всего этого слаженно работающего организма стоит маленькая девочка с большими, наивными карими глазами. Эта девочка ничего не знает и ничего не помнит. Она не скажет вам ни день недели, ни месяц, ни год, ни даже страну, где она находится. Не скажет, каким образом она очутилась здесь, посреди гудящей толпы, и едва ли сможет узнать кого-то из толпы прохожих. Но две вещи она сможет сказать точно. Она Шарлотта, и ей четыре.

***

— А вы хоронили кого-нибудь из них? — с интересом спросила Шарлотта, стирая пыль с надгробия, чтобы было лучше видно высеченные на нем буквы. «Эми Грей, 11 лет». Ни годы жизни, ни причина смерти указана не была — только имя и возраст. Могила заросла сорняками — кажется, ее уже давно никто не навещал. Да и выглядела она очень просто — только этот камень с надписью, и все. Даже держалось оно как-то особняком от остальных, словно стыдясь своей бедности и запущенности. Гробовщик отложил лопату и на секунду задумался. — Конечно хоронил. И очень многих. — больше он ничего добавлять не стал, и в последний раз взмахнул лопатой. — Готово! — гордо произнес он. Шарлотта подошла поближе. Там, где еще пару часов назад был просто ровный пласт земли, красовалась идеальная во всех своих критериях яма. Она в точности повторяла контуры гроба, который все это время стоял неподалеку. Ни сантиметром шире, ни сантиметром уже, ни глубже, ни мельче — это был тот самый идеал, которого по силам достичь только настоящему профессионалу. — Кстати, а кого мы закапываем? — спохватилась девочка, осознав, что она ничего не знает ни о жизни, ни о даже внешности этого человека. Жнец, хихикая по совсем уж непонятной сейчас причине, подошел к гробу и открыл крышку. — Джек Браун, — сказал он, подпуская свою ученицу поближе. — Убили мелкие разбойники в переулке. Тихонько всадили нож с спину и забрали все деньги. Ничего интересного, к сожалению, — огорченно добавил владелец похоронного бюро. Шарлотта внимательно разглядывала покойника. Белая, чересчур бледная даже для мертвого кожа, закрытые навеки глаза, что больше никогда не увидят солнечного света, короткие волосы, спадающие с головы светло-пепельным пучком, губы, навсегда застывшие в предсмертном вздохе. Как же это все-таки… Прекрасно. Гробовщик довольно улыбнулся. Девочка научилась понимать эту чарующую красоту мертвецов.

***

Примерно в тоже время в поместье Фантомхайвов: — Милорд, время утреннего чая, — сказал Себастьян, ставя рядом с графом поднос с маленькой чашкой, изящным чайником и сахарницей. Сиэль в этот день вскочил ни свет ни заря, и тут же принялся за работу. В то время, когда он трудился как Цепной Пес Королевы, распутывая очередное дело, бумаг и документов, которые он был обязан выполнить как граф, накопилось уж слишком много. Но вот уже несколько дней в его голове упорно вертелась одна мысль… — Слушай, Себастьян, — немного неуверенно начал он. — Да, милорд? — Что ты говорил о Шарлотте? — Ох, мой господин, — вздохнул дворецкий, — я же просил вас забыть об этом. Вам совершено незачем забивать голову этой ерундой. — Ты что, пытаешься что-то скрыть от меня? — подозрительно спросил мальчик. — Я никогда ничего не утаиваю от своего господина, — покачал головой мужчина. — Тогда рассказывай. — Это приказ? — на всякий случай уточнил демон. — Да. — Ну что же, раз вы так желаете. Как бы получше объяснить… — дворецкий задумался, подбирая нужные слова. — Вы же знаете, что у меня, как у демона, невероятно острый нюх. Я могу определить человека по одному лишь запаху, даже не открывая глаз. И каждый человек пахнет по-особому — в зависимости от его души. — Куда ты клонишь? — поторопил Сиэль. — Не перебивайте меня, пожалуйста. Шинигами, демоны, мертвецы — каждый из них имеет свой запах, который я могу различать. Когда мы пришли в лавку к Гробовщику, я четко уловил три запаха — ваш, Гробовщика и пары мертвецов в гробах. У этой девочки нет запаха. Вообще. — В смысле нет? Может, ты ошибся? — предположил мальчик, опуская даже тот факт, что за всю свою работу идеального дворецкого Себастьян не ошибался ни разу. — Я тоже сначала так подумал. Но потом посмотрел на ее душу. Ее тоже не было. Но при этом она не шинигами, не демон и не ангел. Даже будь она оживленным трупом, я бы смог почувствовать запах разложения. У этой Шарлотты нет ни запаха, ни души. Если смотреть настоящим взглядом, а не тем, что видят простые люди, то она — никто. Словно маленькая дыра, аккуратно вырезанная в общей картине мира.