Последняя игра

Мир относителен: относительна природа, относительны расстояние, место, время, люди... вот только статус крови никогда не будет относительным. Такова натура этого мира. Таковы правила. Хочешь ты того или нет, борешься ты с этим, или уже давно всё пустил на самотёк. Смысл останется прежним. — Мисс Грейнджер, вы меня вообще слушаете? — Северус пристально вглядывался в невозмутимое лицо своей ученицы, о чём она вообще думает? Гермиона ухмыляется заметив вдруг, что его пальцы отбивают по столу легкую нервную дробь. Он выходил из себя каждый раз, как девушка заходила в его кабинет...Каждый раз когда её затравленный взгляд проникал в глубь его собственных глаз... Порой он искал в ней отголоски себя в прошлом, но находил ли? Она казалась ему слишком одинокой, слишком молчаливой...Была ли она сильной, наверное в будущем, он ещё не один раз задаст себе этот вопрос, но будет уже слишком поздно. Настолько поздно, что помочь или остановить уже будет некого, да и не зачем... — Вы говорили о правилах, профессор. — На её пересохших губах появилась улыбка. Северус тяжело вздохнул замечая, как разговор плавно переходит в тупик. Так было всегда. Она не обвиняла, не просила о помощи, не плакала. А просто ухмылялась тая и накапливая в себе боль. Он хотел бы ей помочь, искренне, но не знал как. И вот сейчас, она вновь ставит барьеры, возводит эти чёртовы стены, лишь бы не быть жалкой. — Мистер Малфой утверждает, что вы сами бросили в котёл волчеягодник, тем самым спровоцировав химическую реакцию и последующий взрыв. — Значит так и было, — Гермиона взглянула в глаза профессора. Было лишь мгновение. Мгновение, что позволило увидеть всю картину в целом. Ее будто вырвали из контекста, будто позволили посмотреть на ситуацию со стороны… Она никогда не попросит о помощи. Никогда не упадёт на колени и не будет мотать эти ненужные не кому сопли, она куда сильнее, чем он в свои юношеские годы. Или безумнее? если бы он мог увидеть все те мысли, что крутятся в её голове, насколько больно и невыносимо ей жить в этом мире, смог бы он защитить? Исцелить её душу... — Вы хотите сказать, что ожоги на вашем лице, получились в следствии вашей собственной невнимательности? — Гермиона усмехнулась, понимая прекрасно к чему он клонит, а в её взгляде появился тот блеск, что появляется во взгляде любого преступника, который знает, что вот-вот выпустит непростительное в лицо своей жертвы. — Именно так всё и было... И если вам больше нечего сказать, могу ли я уйти? Она встала, расправив невидимые складки на мантии, правая часть лица была в волдырях, из некоторых ещё продолжала сочится кровь, она молча двинулась к выходу, но уже взявшись за ручку, была остановлена его мягким, проникновенным баритоном. — Могут остаться шрамы... Гермиона чувствовала свою агрессию, которая наркотиком растекалась по венам. Но вместо того, что бы показать всю боль и ненависть, она лишь кротко кивнула, не соизволив даже обернуться в сторону собеседника. — Я зайду в лазарет за снадобьем, спасибо за заботу, профессор. Уже будучи в коридорах Хогвартса, Гермиона медленно шла к астрономической башне. Её кто-то толкнул плечом, кажется это был первокурсник с Пуффендуя, но девушка даже не остановилась, продолжая медленно идти к своей цели. Боль от ожогов заставляла слизеринку становиться сильнее, ведь любая боль ничто по сравнению с душевной. Ещё один рубец на итак искалеченном сердце. Многие говорят, что время лечит. Что всё плохое рано или поздно закончится. И настанет пора и светлой стороны. Когда придет чёртово время, всё наладится. Но на самом деле, время не лечит. Оно тихо наблюдает со стороны, как затягиваются раны, рушатся надежды... Оно равнодушно посмеивается. Ему похуй. И куда больше похоже на правду. Гермиона остановилась у окна, наблюдая за многочисленными учениками Хогвартса, они счастливы: кто-то впервые влюбился, кто-то идёт с друзьями к озеру, что бы обсудить накопившиеся проблемы. У всех своя жизнь, полная взлётов и падений. А что есть у неё? Правильно говорят психологи, социопатами не рождаются, ими становятся. — Что ты там видишь, Грейнджер? — Забини встал рядом с ней, его плечо прижалось к ее плечу. В последнее время, даже ему стало труднее достучаться до неё, задумчивость постепенно переросла в молчание. Она отдалялась от него. Он уже знал, что произошло в кабинете зельеварения, Малфой в захлёб рассказывал собравшимся в гостинной, как проучил лучшую ученицу Хогвартса, кинув в её котёл ненужный ингредиент. Ни капли сострадания, ни капли сочувствия, истинный наследник своей семьи. Он не понимал, что сегодня ещё один демон приоткрыл завесу её души. Вскоре все они смогут покинуть её сознание, взять вверх над разумом. — Мир катится в бездну жестокости и разврата, и мне не жаль его, Блейз. И знаешь, я буду той, кто будет наблюдать за всем этим дерьмовым миром, держа в одной руке тлеющую сигарету, а в другой бутылку хорошего вина. — Что ты хочешь сказать, Гермиона? — Не позволь мне стать монстром, Блейз. — Гермиона приблизилась к его лицу. Слизеринец почувствовал, как сердце забилось быстрее. Ее рука все еще сжимала его руку. А ее губы коснулись его щеки… От девушки исходил приятный аромат. Приятный, пьянящий аромат, как аромат запаха свежего мяса для изголодавшегося хищника. — Я пыталась соблюдать правила и я это делала, скрепя зубами и скуля по ночам, но сейчас соблюдая правила — это значит заведомо проиграть. Я так больше не смогу. Девушка поцеловала парня в щеку и медленно отстранилась. Однако расстояние между их лицами все равно было минимальным. Гермиона смотрела в его глаза, как впрочем и он в её. Она думала, что он поймёт её, думала, что сможет остановить. Но вместо этого, Блейз делает несколько шагов назад, замечая краем глаза нескольких слизеринцев с младших курсов. — Нас могут увидеть, — спокойно и серьезно произнес парень и склонив голову, словно провинившийся ребёнок развернулся. Он тоже бросил... оставил в самый дерьмовый момент. И предательские слёзы всё же коснулись её лица.