То, что всегда с тобой

Княжна Белослава читала летопись, переплетенную алым сафьяном. Большая книга с пожелтевшими, ломкими от старости страницами, с цветными плетеными закладками меж них, лежала перед ней на столе. Бережно перелистывая страницы, девушка то усмехалась про себя, думая о прочитанном, то строго хмурилась или качала головой, как бы желала что-то ответить давно жившим людям, которые на страницах книги оживали перед ней вновь. Но порой мечтательная улыбка проскальзывала на строгом лице Медведицкой Девы. Большинство знавших ее людей изумились бы, увидев ее в такой момент. Однако в покоях, кроме нее, никого не было. За окнами кружила метель, начинался сечень - последний и самый трудный месяц зимы. Но в покоях княжны было тепло, так как за стеной была печь, и ее жар поступал сюда. Она лишь накинула поверх платья еще одно, верхнее, широкое, с меховой опушкой понизу, на горле и на рукавах, и сидела, не замечая свирепой зимы. На полу у ее ног лежала огромная медвежья шкура с головой и лапами, причем вместо глаз были вставлены крупные яхонты. Стены обиты простыми деревянными плашками, без прочих украшений. Зачитавшись, она и не услышала шагов. Дверь приотворилась, и вошел ее брат, великий князь. Он был без шапки, и в черных волосах таял снег, еще лежавший поверх куньей шубы. Войдя в натопленное помещение, Лютобор Медведицкий бросил шубу на стоящий у стены ларь. - Ездил сейчас с Брониславом проветриться. Уф, там метет, как в Кромешном Мире! Нас чуть не занесло. - Что случилось у тебя, что ты поехал в такую метель? - участливо поинтересовалась девушка, приглашая брата сесть на лавку. - Да все то же, - ответил Лютобор, заметно возмужавший в последнее время. - Княжеские заботы покоя не дают. Доходят вести из Орды. Цогт-Гэрэла отравили, так Улзий уже поставил нового хана, Тэмугэ. Бояре беспокоятся, как бы нам опять ярлыки не переделили. Напоминают о Волчанове, о литтах. Мстислав Волчановский сейчас у Радвиласа. Неизвестно, как это на нас отразится... Белослава насторожилась. Она поняла, что брату или его советникам что-то от нее нужно. И эта просьба не слишком приятна, иначе бы он не начинал издалека. Она взглянула ему в глаза, такие же темные и глубокие, как у нее самой. - Когда тебе угрожают три врага, помирись хотя бы с одним из них, если можешь - с двумя. Но почему ты советуешься именно со мной? Великий князь крепко обнял сестру, так что у нее даже захватило дыхание Затем проговорил, поцеловав ее в лоб: - Тебя не проведешь! Мне советуют выдать тебя замуж за кого-нибудь из еще не женатых сыновей князя Радвиласа. Таким образом, мол, мы породнимся сразу с двумя недругами и превратим их в союзников. Белослава, мне самому не хочется отдавать тебя литтам... Княжна усмехнулась, как бы говоря: "Чего-нибудь в этом роде я и ожидала". Но держалась с полным самообладанием, и твердо отвечала брату: - Ну что ж, рыдать и заламывать руки я не стану. Спасибо, что все-таки спросил меня заранее. А теперь подумай, как великий князь: неужто, женив на мне своего сына, Радвилас вправду станет нашим другом? Перестанет зариться на наши земли и поддерживать волчановского Мстислава, гораздо более раннего своего родича? А сам Мстислав, если я выйду замуж за сына его сестры, не иначе, так сильно обрадуется, что сразу и признает тебя великим князем? А если нет, то что за польза от такого брака? Лютобор Медведицкий невольно опустил глаза под взором сестры. Действительно, она представила ему все в таком виде, что все возможные преимущества ее замужества с литтом, о каких толковали советники, сходили на нет. - Но ведь тебе все равно надо выйти замуж, и желательно - за равного нам жениха, - упрямо проговорил он. - Литты, по крайней мере, нынче - большая сила, не захудалое княжество какое-нибудь. Подумай, ты сможешь стать у них великой княгиней! - А могу и не стать, если Радвилас оставит после себя наследником совсем не моего мужа, - парировала Белослава. - У него целый выводок сыновей, да еще братья и племянники, и кто наследует ему - одни Боги знают. И что я стану делать, если меня выдадут замуж не за того княжича? Так можно попасть, точно кура в суп. Княжеские судьбы так же ненадежны, как у простых смердов. Лютобор взглянул на сестру с невольным восхищением. - Да, ты рассуждаешь не глупее любого боярина! Но, сестра, я ведь и о тебе забочусь, хочу тебе найти мужа, и желательно - не из последних. Княжна ласково коснулась руки брата. - Я знаю: ты для меня делаешь больше, чем могли бы наши родители, если б были живы. Но я не хочу ни за кого замуж, не хочу уезжать из Медведицы. Прошу тебя, позволь мне навсегда остаться дома, рядом с тобой и с Брониславом. Я не смогу покинуть вас, быть может, навсегда, не хочу жить ни в каком другом городе. Раз в жизни тебя прошу, Лютобор! - она крепко сжала его руки. - Не отдавай меня замуж никуда из Медведицы! Во имя дней нашего детства, когда мы, трое осиротевших детей, не могли потерять еще и друг друга! Лютобор с трудом отцепил руки сестры, обретшие вдруг железную крепость. - Люди уже удивляются, почему ты не идешь замуж. Толкуют, будто на тебе проклятье. Будто ты сама холодна, и мужчин, что к тебе приблизятся, обращаешь в лед. Я, конечно, запретил повторять такие слухи, но... - А мне какое дело до слухов? - Белослава пожала плечами. - Пусть верят во что им вздумается. Так даже лучше, никто не станет навязываться, - и, желая сменить тему, она добавила: - А, если уж Медведице нужен договор с Литтским княжеством, найдем другой способ. У Радвиласа есть не только сыновья, но и дочери. Сосватаем кого-нибудь из младших княжон за Бронислава, когда он подрастет, - вот и будут волки сыты и овцы целы. Лютобор оторопело взглянул на сестру, явно не ожидая такого совета. - А мне и в голову не пришло! Ну, теперь я сам тебя из Медведицы никуда не отпущу: такая советница нужна самому! - рассмеялся он грубоватым, уже мужским, смехом. - Осталось только Брониславу внушить, что семейная жизнь не так уж плоха. - Ну, до этого еще далеко. Убедишь как-нибудь на личном примере. У тебя-то с Росавой как дела? Лицо князя, все чаще, несмотря на молодость, бывавшее суровым, осветилось мечтательной улыбкой при мысли о жене. - Спасибо Ладе, хоть здесь все хорошо пока! Вызнала все мои привычки, и сама вместе со слугами готовит для меня, что я больше люблю. Давеча вернулся я с боевого смотра, а она руку обожгла в печи, но, даже не пикнув, подает мне пирог. Говорит: ей приятно, если я буду есть приготовленное ее руками. - Она и меня расспрашивала о твоих привычках, - улыбнулась Белослава. - Тебе очень повезло с женой, брат. Не каждому уже смолоду попадается такая заботливая хозяйка. Будь всегда добр с ней, и она тебе принесет счастье. Великий князь удивленно пригляделся к сестре. - Ого, Белослава! Как хорошо ты разбираешься в семейных отношениях! Да так ли уж ты равнодушна ко всему мужскому? Прежде я у тебя такого интереса не замечал. Княжну не задело его поддразнивание. - Нет, уверяю тебя. Я просто повзрослела, как и ты. А чего не знаю сама, прочла у других. Лютобор заглянул в лежащую на столе книгу. - А, летопись Дарины, о временах Святослава Храброго! Помню-помню эту книгу: ее Богумир давал нам читать, когда рассказывал об истории нашего рода. Якобы эта рукопись - та самая, что Дарина сделала для князя Данслава Святославича, когда он был ребенком... - Это правда: ее почерк совсем не похож ни на кого из прочих летописцев. Чувствуется женская рука, - задумчиво проговорила Белослава. - Знаешь, я даже представляю ее, когда читаю эту летопись. Ведь она любила князя Святослава, если вчитаться внимательней, это становится видно. Тут в каждой строчке столько сопереживания, сколько может выразить лишь по-настоящему любящая женщина. Конечно, она старалась повествовать как бы со стороны, не выражать открыто своих чувств: ведь летопись предназначалась сыну князя. Ты, как мужчина, может быть, и не заметишь ничего. Но я вижу... Лютобор Медведицкий покачал головой. - Все-таки удивительная проницательность! Можно подумать, сестрица, ты все-таки влюбилась... Она укоризненно взглянула на брата. - Не смейся надо мной! Я люблю лишь моих братьев и мой дом. Он усмехнулся, похлопал ее по руке. - Да знаю я тебя, знаю! Хотя порой мне хочется, чтобы это было правдой, и ты бы отдохнула от нас хоть немного с собственной семьей... Кстати, завтра собираю дружину, устрою смотр воинских умений. - Завтра! Да в такую метель ни один воин своего копья не разглядит. - Яргородец пообещал, что завтра метель прекратится. А войско должно уметь сражаться в любую погоду - тут он тоже прав. Едва услышав имя яргородского князя, Белослава почувствовала, как у нее становится теплее на душе. Если это он посоветовал ее брату устроить проверку воинам среди зимы, значит, так нужно. Она полагалась на Лютобора Яргородского, как никто на Медведице, может быть, больше самого великого князя. Но, умея все же неплохо владеть собой, не выдала теперь, насколько ей приятно слышать его имя. Так уж совпало, что на следующий же день, когда она вместе с великой княгиней мылась в бане, там тоже зашел разговор о яргородском князе. Кроме них с Росавой, присутствовала Любомила, сестра последней, и еще Вешняна, вышеградская боярышня, последовавшая за своей госпожой и подругой. Все четверо расположились на банных полках, окутанные полупрозрачной водяной взвесью, и, с распущенными волосами, казались русалками, обитающими не в простом, а в некоем баснословном, вечно кипящем озере. На стене для них были развешаны березовые веники и пеньковые мочалки. Распространяли чудесные ароматы агайские и фарсийские мыла, благовония. В корытах отстаивался щелок, которым сварожские женщины мыли волосы, а затем споласкивали в травяных настоях. Тут же стоял кувшин с бодрящим отваром из мяты и чабреца, и четыре чашки вокруг него. Белослава, старшая из них возрастом и положением, завоевала беспрекословное уважение у своих новых родственниц. Юная жена ее брата сперва даже побаивалась золовки, и той пришлось постараться, чтобы Росава общалась с ней запросто. Но теперь они, оставив в предбаннике все знаки отличия, беседовали запросто, как самые обычные молодые женщины. - Уехали наши мужчины, - вздохнула Любомила. - Кругом снег лежит, вьюга бушевала только вчера, от утра до вечера - полчаса, а они смотр делать поехали! Доброслав уж как винился передо мной, а не смог отказаться. Великий князь, говорит, приказал! Ты бы хоть его убедила... - упрекнула она сестру. - А что я? Убеждала как могла, - ответила Росава, намыливая мочалку розовым мылом. - Но муж есть муж. Со мной он военные дела не обсуждает. На то у него есть советники поумнее. Особенно яргородский князь. Лютобор его слушает прямо как отца или хотя бы старшего брата. Вешняна при этих словах зябко поежилась, несмотря на банный жар. - Я его боюсь, этого яргородского князя! Говорят, он колдун. И в глазах у него есть что-то такое... Даже невзначай его взгляд зацепишь - будто перережет пополам. Белослава строго выпрямилась, неодобрительно взглянула на нее. - Князь Лютобор Мстиславич спас жизнь моим братьям, и я не сомневаюсь, что он дает им хорошие советы. Он ведун, а не колдун, и его сила идет на пользу нам. Прошу тех, кто дорожит моей дружбой, не осуждать его... И в нем совершенно нет ничего страшного! - чуть быстрей обычного добавила она, надеясь, что в бане не заметно, как она покраснела. Услышав такую тираду от обычно невозмутимой княжны, Росава с Любомилой обменялись многозначительными взорами сквозь завесу водяной пыли. - Так-так, суровая Медведицкая Дева! Ты, кажется, неравнодушна к своему Яргородцу, и защищаешь его не только из благодарности! - лукаво засмеялась Росава, уворачиваясь от выплеснутой золовкой воды из ковшика. Мысленно обругав себя за неумение хранить тайны, Белослава проговорила с обычным горделивым достоинством: - Какой бы ни была моя благодарность, ее все равно слишком мало для спасителя моих братьев. Это я знаю точно... А в остальном, прошу вас, помолчите, пока все не определится, так или иначе. Росава кивнула, соглашаясь. А Вешняна поглядела на княжну так, словно та сама оказалась колдуньей. - Наверное, тебе положено быть храбрей других, Белослава Тихомировна. Я бы так ни за что не смогла! Мне бы кого-нибудь помоложе да поласковей. Мстиша, например - с ним и поболтать, и посмеяться можно. Великая княгиня тут же перевела внимание на подругу детства и радостно проговорила, намыливая той спину: - Так в чем дело-то? Я скажу своему князю, и он велит Мстише жениться на тебе. А на свадьбу пусть его боярством пожалует, так что не прогадаешь, выйдя за княжеского оруженосца. - А тебе, сестрица, непременно надо чужие свадьбы устраивать, не успела свою отыграть, - поддела ее Любомила. Росава глотнула из чашки мятного отвара и улеглась на верхней полке, сияя розовым распаренным телом сквозь туманную завесу пара. - Конечно. Мне нравится быть замужем, и я хочу, чтобы и другие были счастливы не меньше, - проговорила она с придыханием, утомленная банным жаром. А Белослава, более выносливая, принялась хлестать себя березовым веником, словно желала выбить некие потаенные мысли и стремления, казавшиеся ей неуместными. Князь Лютобор Яргородский, конечно, вел себя гораздо сдержанней. По нему никто не взялся бы угадать, о чем он мечтает, даже его яргородские дружинники, знавшие его всю жизнь. Только он сам знал, как больно задевало, когда заходила речь о замужестве княжны Белославы, когда на свадьбе ее брата вились вокруг нее вышеградские княжичи. Он сдерживал ревность, на какую не имел права, и ничем не показал, чтобы его связывало с княжной что-то помимо дружбы. Даже после случая с поясом между ними установился прочный молчаливый союз, приправленный тайной взаимной нежностью, - и больше ничего. Когда у самого Яргородца спрашивали на советах, что думает он о поисках жениха для княжны, он обычно отвечал расплывчато, так, чтобы за его совет не могли уцепиться другие. И в глубине души радовался, что переговоры о замужестве княжны Белославы за кем-нибудь из сыновей князя Радвиласа сошли на нет. Так и должно быть, судьба ее не вела в Айваре, - это было единственным, что Яргородец точно знал о княжне. Остального не мог пока разглядеть ни в огне, ни в воде, ни во взоре самой Белославы. Ревность туманила глаза, подбрасывала вместо чистой яви плоды собственного воспаленного воображения. Впрочем, у Яргородца не так уж и много было времени думать о Белославе. Он был первым воеводой, значит, его главной обязанностью было добиться, чтобы медведицкая дружина всегда была готова к бою. Он говорил, что войско должно уметь сражаться в любую погоду - в ливень и в метель, в летний зной и в грязи непролазной. Никто ведь не поручится, в каких условиях придется встретить врага. Исключительная выносливость чжалаиров издавна была одним из залогов их побед. Но на то они и кочевники, привыкшие жить круглый год под открытым небом. Приходилось постараться, чтобы создать из горожан воинство, если не количеством, то качеством на уровне простых воинов не уступающее ордынцам. К счастью, великий князь, когда Яргородец поделился с ним своими замыслами, вцепился в них не менее рьяно. По молодости Лютобор Медведицкий легко увлекался чем-нибудь новым, но вместе с тем был упорен: от того, что ему полюбится, уж не отказывался. Он с большой охотой вместе со своей дружиной перенимал новые обычаи войны, каким Яргородец выучился на своей родине, а также у литтов и лугиев. Сам расспрашивал его о былых сражениях, вникал в каждую мелочь. И Лютобор Яргородский с большим удовольствием передавал ему опыт, что приобрел сам и почерпнул из старинных книг о битвах разных народов. Заодно он говорил своему тезке и его ближникам, сколько разбирался, об оборонительных стенах и валах, об осадных машинах, что помогали разрушать вражеские укрепления. Но ни разу, даже оставшись наедине с великим князем у походного костра в становище среди спящих в шатрах воинов, Лютобор Яргородский не решался ему сказать: "Я люблю твою сестру. Мы с ней любили друг друга даже в прошлых жизнях, и теперь нашли друг друга вновь. Отдай ее за меня замуж". Думать об этом было дико. Скажет: нашелся жених для первой невесты в Сварожьих Землях - обездоленный изгой... К тому же, Яргородец всегда помнил, что этот юноша, сейчас полагающийся безоглядно на его опыт - великий князь, и решения на самом деле предстоит принимать ему. Если князь Лютобор Тихомирич сам пожелает отдать за него Белославу - лишь тогда он с глубокой благодарностью примет драгоценный дар. Пока что, возвращаясь вечерами в свою усадьбу, построенную на холме Лады, Лютобор Яргородский позволял там хозяйничать семьям своих ближников, а сам почти не надеялся когда-нибудь привести туда хозяйку. Новоселье отпраздновали еще осенью, вскоре после великокняжеской свадьбы. Лютобор сам три ночи подряд оставлял за печью богатое угощение, чтобы приманить Домового, так как не мог привести с собой из прежнего жилища его Хозяина. Наконец, под утро увидел маленькую фигурку старичка с лицом, заросшим густой белой бородой, одетого в обноски из когда-то, вроде бы, богатых и роскошных, а теперь поистершихся тканей: рваные шелка и аксамиты, а на голове - облезшая меховая шапка. Яргородец тогда скрыл усмешку и почтительно приветствовал хранителя своего нового жилища. Обустраиваясь на Медведице, он старался поладить со старинным местным боярством, привыкшим властвовать во время малолетства князя. Но не всегда это удавалось, в силу его стремительного возвышения, слишком многих застигшего врасплох. Он видел, что на советах кое-кто из медведицких вельмож возражает ему именно чтобы говорить поперек, а не потому, чтобы могли предложить взамен нечто более полезное. Впрочем, он и не придавал большого значения их косым взорам. Даже после того, как вернул подмененный боярином Зиминым княжеский пояс, ни разу не напоминал тысяцкому известную им тайну. Хоть и приметил, что тот старался отыграться на племяннице своей Белославе, больше всех стремился сосватать ее замуж за сына Радвиласа, подальше от родной Медведицы. И все же Яргородец недооценил, что иногда сильная ненависть может начинаться и от незначительных причин. К тому же, если бы ему или кому другому угрожало что-то серьезное, он узнал бы наперед, а раз никаких предвестий не было, он и не опасался ничего. Но однажды зимой он вышел на крыльцо своего дома рано поутру, еще затемно, собираясь на верховую прогулку. Снег казался голубым в предутренних сумерках. Черные тени от строений были еще густы, и в них трудно было что-то разглядеть. Но для Яргородца было вполне достаточно света, а уж отчаянное биение сердца человека, решившегося на злое и опасное дело, не услышал бы, по его мнению, только глухой. Еще прежде, чем из-за угла метнулась темная фигура, занося нож, Яргородец перехватил чью-то жилистую темную руку. Нож выпал из рук несостоявшегося убийцы и рыбкой зарылся в снег. - Хоть бы выяснил прежде: а почему меня называют ведуном? - усмехнулся, одолевая мужика с рыжей бородой, в потертом кожухе и ушастой шапке. Тот отбивался и вопил, будто его режут. На шум сбежались яргородские дружинники, растерянно уставившись на происходящее. - Вингольт, поверни-ка его лицом вверх, хочу спросить кое-что, - проговорил князь, отряхивая с себя снег. Воины проворно связали злоумышленника и повернули, как было велено. Пленник больше уже не кричал и не сопротивлялся, а мелко дрожал под пронизывающим взором яргородского князя. Тот, не мигая, глядел на него несколько мгновений, затем бросил одно только слово: - Кто? Дрожа так, что зубы у него стучали, не переставая, пленник выдохнул с трудом: - Боярин... Тихомир Владиславич Зимин... Он меня... нашел в кружале... обещал пятьсот золотых, если исполню... Вингольт, сотник в дружине яргородского князя, протянул с сомнением, так что литтский говор усилился больше обычного: - Сын тысяцкого, ни много ни мало! Как же он мог на тебя покуситься, ты ведь жизнь ему тогда спас с остальными! Может, этот брешет? - и литт свирепо ткнул копьем в снег рядом с пленником. Но Яргородец уже понял, что незадачливый убийца не врет. Возможно, он перестарался тогда, стараясь пристыдить Зиминых, и вызвал только страх, как сейчас - у этого подлого наемника. А некоторые люди, будучи испуганы и унижены, делаются способны на все, забывая о благодарности. Еще полбеды, что взъелся на него все же только один Тихомир Владиславич, с самим тысяцким пришлось бы бороться всерьез. А сыну его хватит на первых порах предупреждения. - Вингольт, отвези этого к усадьбе Зиминых и брось под окно боярину Тихомиру. Да заверни в шубу, чтобы не околел в путах раньше, чем найдут, - распорядился князь и опять пронзительно взглянул в глаза несостоявшемуся убийце: - Передай своему нанимателю, чтобы заканчивал строить козни и сговариваться со всякой швалью, иначе его судьба будет печальной. Даже яргородцев удивило такое решение князя. Чеслав, узнавший о покушении, не понял, зачем предупреждать преступника. - Расскажи все великому князю, предоставь ему живого свидетеля, и пусть судит своего двоюродного братца, - посоветовал он Лютобору. - Ты что, хочешь днем и ночью ждать от него новой каверзы? Не забывай - мы здесь не дома. - Вот как раз об этом я и помню, - возразил Лютобор, уводя разгневанного друга. - Так думаю, что снова покушаться Тихомир Владиславич не решится. Оказалось, что не так-то просто меня поймать. Может быть, это еще послужит ему уроком, ну а если нет - не моя будет вина. И я не стану прибегать к великому князю с жалобами на его бояр, тем более - его родственников. К тому же, если дойдет до суда, многие на Медведице поверят Зиминым, а не мне: они давно всем известны, я же пришлый. - Но великий князь тебя любит, поймет, что виноват Зимин, а не ты. - И сам из-за меня с боярами рассорится? Нет, Чеслав. Я хочу укрепить его власть, а не расшатывать ее. Да мне и не на что жаловаться. Никакого ущерба мне причинить они не сумели. А вот боярину Тихомиру Владиславичу вряд ли будет весело получить мой "подарок", - вроде, даже посочувствовал сыну тысяцкого. Когда он рассказал о случившемся Храбру, тот дал ему совсем иной совет. Оборотни поселились в окрестном лесу, появляясь в городе лишь по необходимости, и, разумеется, в человеческом обличье. Когда Лютобор приехал к нему в устроенную в лесной глухомани избу, серые глаза Храбра жестоко блеснули, а на человеческом лице его мелькнуло волчье выражение. - Я бы на твоем месте вызвал этого боярина на поединок и перегрыз ему горло! - Не сомневаюсь в этом, - кивнул Лютобор. - Но я живу среди людей, и должен придерживаться их обычаев. Все-таки он не последний человек на Медведице, а я здесь не затем, чтобы сеять распри. Храбр пожал плечами и подбросил пару поленьев в сложенную из камней печку, дым от которой тек по полу зимовья. - Вот поэтому я предпочитаю жить среди своих, а не вместе с людьми. Ладно, тебе видней, как устраиваться. Но все-таки будь осторожен. Как подумаешь, насколько легко убить человека, удивляет, до чего вы беспечны... - Я вовсе не беспечен. Просто на своем пути я пока не встречал знамений смерти, - успокоил его Лютобор. - Ладно, я, в общем-то, о другом хотел тебя спросить... Когда жениться-то думаешь? Лютобор, нагнувшийся поправить сапоги, замер на скамейке, не шевелясь. - Как это - жениться? На ком? - Как на ком? На сестре твоего великого князя, конечно! Думаешь, я не слышал, как ты ее восхвалял, с каким лицом говорил о ней? Э-э, брат: люди, может быть, и не поймут ничего, но у нас хорошее чутье. Лютобор взглянул на него с укоризной. - И ты говоришь об этом так легко, ты - брат той, кого уже нет среди нас? - Никто тебя не упрекнет, будто ты слишком легко и быстро забыл Отраду, - непривычно мягко проговорил Храбр. - А жизнь продолжается. И наши, и ваши обычаи такое дозволяют. Мне даже показалось, что та женщина, может быть, тебе нужна еще больше, чем была Отрада. В чем тогда дело? Храбр говорил ему именно то, что он и сам много раз думал про себя. Но ему-то понятно было, что не все так просто, как кажется оборотню. - Она - сестра великого князя. А я теперь только его подручный, почти слуга, не ровня ей. Разве захочет Лютобор Тихомирич родную сестру за меня отдать? Да и в отцы ей гожусь. Волкодлак фыркнул и пожал плечами. - Вот поэтому я живу среди своих собратьев, а не с людьми, - повторил он. - У нас все гораздо проще. Если бы мой предок Ратмир думал, как ты, что недостоин быть мужем княжны, наш род никогда не появился бы. - То другие времена были, и другие обычаи. А у людей и впрямь все очень сложно, - согласился Лютобор. Так о попытке покушения и не узнал никто, а своим воинам яргородский князь велел молчать. Лишь, встречая Зиминых в Крепости, на совете или на пиру, никак не мог встретиться взглядом с Тихомиром: тот все время отводил глаза. Однако сам тысяцкий теперь все чаще оспаривал любое мнение Яргородца, и это убеждало его, что он не причастен к несостоявшемуся преступлению сына. Мало кто сможет запросто спорить с человеком, которого покушался убить, тем более - если тот знает об этом. Главным камнем преткновения между тысяцким и первым воеводой был действительно камень, точнее - строительство каменной Крепости. Яргородец здесь поддерживал великого князя, требовавшего увеличить расходы на строительство, чтобы за один год воздвигнуть Крепость из белого камня. Тысяцкий с некоторыми другими старшими боярами настаивал, что куны нужны для других дел, а строительство можно вести медленнее. На том и схлестнулся однажды с Яргородцем. Это было уже по весне, когда тот без малого год прожил на Медведице. - Мы еще не знаем, какой дани от нас на сей раз потребует Улзий со своим новым ханом, чтобы сохранить великое княжение. Ну как потребуется переплатить, чтобы не отдали его волчановскому Мстиславу! - внушительным тоном говорил тысяцкий, шевеля короткопалыми руками, как бы желая ухватить кого-то за бороду. - Если мы вбухаем куны на строительство, а потом заплатить выход не хватит, тогда как? Придут чжалаиры - и каменной Крепостью не загородишься! - Каменной, может, еще и загородимся, а вот эта деревянная коробка точно вспыхнет от первой зажигательной стрелы, как стог сена, - возразил Яргородец, тоже поднявшись из-за стола и показывая на ближайшую бревенчатую стену. - Да для этого и войны не нужно! Хватит одного не погасшего уголька на поварне. А если уж говорить о войнах, то подойти могут не только чжалаиры, но и литты, а они обучены штурмовать крепости и получше нашей нынешней. - В литтах ты хорошо разбираешься: сам наполовину из их племени! - ядовито прошипел Зимин, багровея от злости. - Почем мы знаем, что ты не князем Радвиласом прислан к нам, колдун? Приворожил к себе великого князя, и хочешь, чтобы все на Медведице шло по-твоему... Тут все смолкли, когда и великий князь порывисто вскочил из-за стола. В последнее время он сильно повзрослел, женитьба и воинские упражнения добавили ему мужественности. Встретившись с ним взором, Яргородец про себя заметил, что молодой князь ростом почти уже сравнялся с ним. - Помолчи, Владислав Вячеславич! - крикнул он тысяцкому, своему дяде по матери. - Не смей порочить поставленного мной первого воеводу! Не забывай, что ты вместе со мной обязан жизнью князю Лютобору Мстиславичу. Не стыдно тебе обвинять своего спасителя Леший знает в чем? - Княже, я ради твоего блага призываю быть осторожным! - заверил старик. - Какой толк будет от нового воеводы, еще не ведомо, а что он тебе сделался дороже ближайших родственников, многие тревожатся!.. - А теперь вот всем придется прикусить языки! - звучно, во всеуслышание, объявил великий князь, так что слышно было и в соседнем помещении. - Потому что яргородский князь Лютобор Мстиславич и будет отныне в числе ближайших моих родичей! Как только наступит осень, отдам ему в жены сестру мою, княжну Белославу. Отныне возражать против яргородского князя - все равно что против брата моего Бронислава Стемирича или против меня самого! В соседних покоях послышался сдавленный женский возглас, а затем дверь распахнулась, и среди онемевших от удивления бояр появилась княжна Белослава. - Ну что, сестрица, - сказал ей весело Лютобор Медведицкий. - Кажется, я все-таки нашел тебе мужа, какой тебе нужен, и из Медведицы уезжать не придется... Ну, поцелуйтесь уже, - он подтолкнул изумленно застывшую сестру к Яргородцу. И тот, не больше других ожидавший такого поворота, сперва сдержанно, затем - поверив в свое право, обнял Медведицкую Деву, на что никакой другой мужчина не решился бы, даже получив дозволение великого князя. Ибо она была сильна и упряма, и редкий мужчина решился бы покорить ее. Но сейчас она, на мгновение забыв обо всех, радостно прильнула к будущему супругу, и он, как в их первую встречу, взглянув в ее глаза, понял, что ради только лишь этой минуты стоило ему приехать на Медведицу. И, когда той же осенью заварили для них свадебную кашу, медвединцы, видевшие, какой счастливой выглядела обыкновенно суровая с виду княжна Белослава, решили, что Яргородец избавил ее от проклятья, отпугивавшего прежних женихов. Со временем в это деяние князя-ведуна поверили почти все, об этом слагали песни и сказания. Лишь немногие знали, что в действительности Лютобору Яргородскому совсем не пришлось пользоваться никакими чарами, чтобы добиться любви княжны Белославы. По крайней мере, теми, что вообще доступны людям, а не сплетаются незримо по воле Богов. Ибо в свадебную ночь не только он видел ее единой в трех лицах, но и она любила его втрое сильнее. До утра они не размыкали объятий, словно хотели вознаградить друг друга на всю оставшуюся жизнь.