То, что всегда с тобой

Когда во время царствования ясноликого Саин-хана, в семье простого воина-комана, чье племя было давно причислено к Великой Орде, родился мальчик, его родители понадеялись, что его жизнь сложится лучше, чем у них. Об этом мечтают все родители, в любые времена и в любой части земли. И воин Бугу, привыкший к плетям начальника десятка да к окрикам вроде "безродный коман" вместо имени, своему сыну дал имя Улзий, что значило "Благоденствующий". Больше всего на свете родители, ютившиеся в глиняной мазанке на окраине Сарай-Мунлика, мечтали, чтобы их сын вышел в большие нойоны. Единственным имуществом Бугу были две лошади да десяток баранов, а он в мечтах видел сына хозяином неисчислимых стад. Вместе с женой мерз в хижине, когда ее крыша протекала от осенних дождей. Зимой по ночам шел охранять овец, заслышав волчий вой в степи, потому что рабов у бедного комана не было. А мечтал, чтобы сын жил в золотом дворце, как ханы и вельможи. Собирали с женой корни в степи, ягоды и орехи, когда те были, а про себя мечтали: "Вот вырастет наш Улзий, станет жить как хан, и у нас каждый день будет мясо молодой лошади, кумыс и сладкая пастила". Так сильны были родительские пожелания, что Улзий в самом деле поднялся высоко, однако его родителей к этому времени уже не было в живых. Способный молодой воин, смелый до дерзости и вместе с тем осторожный, не брезгующий не самыми честными поручениями, он быстро привлек внимание сперва вышестоящих нойонов, а затем и самого хана. Улзия ценили, высокие повелители сами искали его услуг. Он скоро сделался сотником, затем тысячником в личном тумене самого великого хана. А когда помог Алтан-хану свергнуть и задушить его отца Ак-Булата, благодарный Алтан сделал его темником и отдал за него замуж свою сестру. Так безродный коман попал в круг первых вельмож Великой Орды. Многие среди высокородных, прямые потомки Повелителя Вселенной, возмущались по этому поводу, но им пришлось смириться. Потому что тех, кто возражал слишком громко, находили порой в собственной постели скорченных неведомой болезнью, или им в спину попадала на охоте случайная стрела. И виновников не удавалось найти. И постепенно все привыкли, что так и должно быть, если повелитель Великой Орды шагу ступить не может без дозволения безродного темника. Да и сама Орда сильно изменилась даже в сравнении с временами юности Улзия. Чем больше разводилось ханских отпрысков, тем слабее становилась их власть, однако они, не замечая того, все сильнее рвались к власти. Улзий был просто необходим новым честолюбивым претендентам. Он все время держал нос по ветру и не упускал из виду, когда очередной честолюбец набирал силу. Если видел, что нынешний повелитель, скорее всего, скоро слетит и без его помощи, подталкивал в спину, так, чтобы новый владыка точно знал, что и ему дальше без Улзия не обойтись. Он понимал, конечно, что ханы, его ставленники, ненавидят и боятся "кровавого темника", однако им приходилось, по крайней мере наружно, улыбаться ему, благодарить и осыпать почестями. Улзию нравилось видеть, как очередной гордый потомок степных завоевателей бледнеет и опускает глаза, встречаясь с ним взором, боясь разглядеть в выражении его лица свою смерть. Ни один не осмелился сам приказать казнить неверного темника, ни один не полагался до такой степени на свою власть и на преданность своих воинов, чтобы поступить с Улзием, как с обычным обнаглевшим подданным! Ни в ком не нашлось подлинного величия. Но Улзий действовал не только из желания простолюдина отыграться на тех, что выше него. Отнюдь! Он был слишком хорошо осведомлен о том, куда идет Орда. И, в отличие от высокорожденных, дворцы которых ломились от сокровищ, он не понаслышке знал и обратную сторону жизни. Знал, что ханы и мурзы жируют именно потому, что простые воины со своими семьями живут впроголодь. Во время сражений Улзий видел многократно, как такие же воины, каким прожил всю жизнь его отец, каким начинал он сам, бесстрашно бросались в бой, совершали чудеса храбрости совсем не ради славы, и тем более - не ради блеска повелителя на золотом троне. Война для большинства простых ордынцев была источником добычи, а добыча - единственной возможностью поправить благосостояние. Завести побольше лошадей, коров и баранов, пригнать захваченных в плен рабов, чтобы смотрели за ними, а самим есть досыта да спать не в дырявой мазанке или юрте, - таков был предел мечтаний не только у вассалов Орды, но и у коренных чжалаиров. Но слишком часто им доставались раны и увечья, а из добычи - крохи, брошенные нойонами из знатных, которым богатства нужны были для новых развлечений. Улзий знал, что раньше было справедливее. При Ерден-хане и первых его преемниках боевая добыча делилась, конечно, не поровну, но все же простым воинам доставалась доля, достаточная для безбедной жизни. Но с тех пор каждый новый хан и мурза забирал себе все больше, не очень-то считаясь даже со Священным Законом, указывающим, между прочим, и власть имущим их обязанности перед подчиненными. Но, чем больше укреплялась ханская знать, тем меньше становилось справедливости - Улзий мог это наблюдать на каждом шагу. Сделавшись темником, он следил, чтобы добычу делили по справедливости, как в былые времена. За это простые воины почитали его так же, как ненавидели знатные. Он выдвигал в войске самых способных нойонов и нукеров, зная дарования каждого - память у него была отменная. Среди простолюдинов благодарность встречается чаще, чем возле ханского престола, где все убеждены, что им и так положено все по праву рождения. Улзий не мог полностью верить никому, но все же надеялся, что, если в войсках созреет заговор против него, то люди, обязанные ему, сохранят верность. Разумеется, он предпочитал этого не проверять. Надеясь на верность своих воинов, сам Улзий без зазрения совести ставил и свергал новых ханов, убеждаясь, что ни один из них не стоит доброго слова. У него были лазутчики в окружении всех влиятельных людей в Орде. Подкупленные воины, слуги, наложницы сообщали темнику о замыслах каждого вельможи, и Улзий принимал меры прежде, чем против него успевали что-нибудь предпринять. Едва очередной хан, без него никогда не ставший бы тем, кем сделался, решал, что его тяготит влияние "кровавого темника", как отправлялся к Тенгри, на Высшее Небо, представленное с таким искусством лучшими марцийскими живописцами на потолке ханского дворца. Так произошло и с Цогт-Гэрэлом, возомнившим, будто сможет обойтись без него, Улзия. Заканчивая вечерний объезд становища, темник вспомнил тот день, когда Цогт-Гэрэл назло ему приказал убить на обратном пути медведицких князей. Нет, не за это, конечно, тщеславного и властолюбивого хана пришлось самого убрать меньше чем через год после того. Поступок с медвединцами лишь доказывал, что тот не годится стоять во главе Орды, так что Улзий действовал ради общего блага. Видит Тенгри и все добрые духи: о пользе Орды он заботится больше всех высокорожденных - тех беспокоят в основном их собственные интересы. Улзий убежден: если ему довелось подняться из безвестности к высшей власти в Орде, значит, ему суждено вернуть ее на истинный путь, завещанный Священным Повелителем. Да, именно ему, своей жизнью как бы повторившему путь чжалаирского народа к величию и власти, удастся снять с нее проклятье вырождения, что постигает рано или поздно все великие страны. Неужели это правда, что могущественные государства, перед которыми дрожат другие народы, постепенно начинают разрушаться изнутри, точно тлен от вражеских трупов заражает им кровь? Увы, приходилось признать, что это закономерность. Некогда чжалаиры сокрушили Сун и другие империи восхода, как великана на глиняных ногах, потому что они, несоизмеримо превосходя кочевников численностью, ослабели от внутренних неурядиц, и не сумели вовремя дать отпор. Здесь, на закате, так произошло с Аллеманской империей, ныне с трудом сдерживающей в узде собственных графов и баронов. Неужто пришел черед и для Орды? Жадность, лень, изнеженность, мздоимство разрушают ее изнутри. Орда делается похожа на чучело тигра, набитое соломой. Прежде завоевали полмира, а теперь, разделившись на несколько разных Орд, с трудом удерживают подвластные им земли. Он, Улзий, появился как раз вовремя, чтобы соединить ее под знаменем могучей воли, очистить ее раны, заново закалить и вернуть на путь прежних великих ханов. Разумеется, прежде всего придется оторвать присосавшихся к телу Орды золоченых пиявок. И, безусловно, новый путь будет трудным. Но, похоже, только те, кому живется трудно, и способны идти вперед, тогда как излишнее благополучие изнеживает сердце и заставляет тело зарасти жиром. Живое доказательство тому - свархи. Их на протяжении ста с лишним лет гнули в бараний рог, истребляли целые города до последнего человека, вместе со стариками и детьми, выживших обирали до нитки, всячески унижали, жестоко подавляли любые бунты. А они нынче сильнее, чем при Ерден-хане, и, кажется, не очень-то и боятся чжалаиров. Улзий пригляделся к старшему из медведицких князей, когда тот "гостил" в Орде при покойном Цогт-Гэрэле. Он хотел заранее внушить князю Лютобору, чтобы тот и впредь знал свое место. Но не ожидал, что ему хватит дерзости обнажить меч в присутствии хана, а также и силы - перерубить золотую цепь. Не удивительно, что Цогт-Гэрэл разъярился тогда, и решился действовать, не спросив его, Улзия. Неудачно, разумеется. Медвединцы спаслись, перебив тысячу отборных ханских нукеров, и теперь их князь, конечно, мнит о себе еще больше. Ордынские лазутчики обитали во всех городах свархов, и из Медведицы шли вести, что князь Лютобор чересчур в себе уверен. Собрался строить каменную Крепость в своем городе, не ставя Орду в известность. Слишком осмелели медвединцы, давно не испытывали на своей шкуре, что означает нашествие чжалаиров. Следует напомнить им и остальным свархам. Но - хоть стыдно было признавать такое, - себе Улзий мог сказать, что сейчас Орда не в том состоянии, чтобы воевать. Будто мало им было распрей между собой, истощавших силу Орды в междоусобицах среди претендентов на престол, так еще вместе с иноземными торговцами попала в земли Орды чума. Безжалостная "черная смерть" косила людей сотнями, достаточно было прикоснуться к вещи, оставшейся от заболевшего, чтобы заразиться тоже. За несколько дней, а то и часов, болезнь губила самых крепких людей, покрывала тело черными нарывами, скручивала в судорогах. И самые безжалостные среди чжалаирских воинов потрясены были свирепостью болезни, многократно превосходящей их собственную. Улзий принял все меры, чтобы спасти от чумы, всех, кто еще не заразился. Прежде всего отделил всех здоровых, заставив сперва раздеться догола каждого человека, убедился, что они чисты. Затем, как в старину, собрали юрты и откочевали далеко в степь за Великой, оставив Сарай-Мунлик и прочие города. Городские стены - ловушка, в которой болезнь распространяется гораздо быстрей. Но всех, у кого дома были больные, побили стрелами, а трупы сожгли вместе с жилищами. Улзий запретил под страхом немедленной смерти брать что-либо из домов зараженных, даже драгоценности. Зато принятые им меры принести пользу: среди откочевавших с ним никто больше не заразился чумой. Шаманы камлали каждый день, заклиная не приближаться нечистых духов болезни, окуривали дымом лечебных трав людей, скот и имущество. В отдаленные кочевья Улзий посылал проверяющих. Если там оказывались больные, следовало также истребить еще живых и сжечь все. Убивали и тех, кто бежал от болезни. Улзий готов был пожертвовать половиной Орды, чтобы уцелела вторая половина. Вот так и получилось, что он сейчас объезжал остановившееся в степи кочевье: не появилось ли за день никаких угрожающих признаков? Воины его личного тумена следовали позади, готовые выполнять любой приказ полководца. Но пока, вроде бы, все было в порядке, и это обнадеживало Улзия: быть может, страшная хворь уже не угрожает уцелевшей Орде. Но она все равно сильно ослабела после чумы. Одно было хорошо - в зараженном городе Улзий оставил и многих своих придворных недоброжелателей. Разумеется, не всех, ибо всех никакой чуме не выкосить. Умер и хан Тэмугэ, не правивший и полгода. Когда жизнь войдет в колею, придется подыскивать нового хана. Лучше кого-нибудь помоложе и поглупее, чтобы еще долго не тяготился опекой Улзия. Ну да за этим тоже дело не станет: учитывая, сколько у каждого хана было жен и наложниц, наследников тоже не переводилось. Но плохо то, что после таких потрясений Орде придется еще долго восстанавливать силы. А тем временем распоясавшиеся данники и вассалы вовсе отобьются от рук, и вернуть их будет гораздо сложнее. А у Великой Орды и помимо свархов достаточно врагов. Взять хотя бы заклятого врага - Дэлгэр-хана из Черной Орды. Он уже готов был двинуться на ослабевших великоордынцев, и его остановил лишь слух, что те смачивают стрелы в язвах больных чумой. Но все же в будущем войны с ним, видимо, не избежать - разве что удастся устранить его раньше. Только вот не получилось бы, что распри между чжалаирами пойдут на руку свархам. Они не должны радоваться несчастьям Орды. Объехав вокруг куреня, ставшего на ночь у излучины степной речки, Улзий окинул взглядом лежащую на земле веревку, свитую из многих арканов. Это был защитный круг, преграждающий путь злым духам и болезням, а также змеям и ядовитым паукам, каких водилось много дальше в степи. Его заговаривали самые сильные шаманы, и, вспомнив о них, Улзий зловеще усмехнулся. При виде этой его усмешки цепенели придворные лизоблюды, ибо она пугала их куда сильнее, чем крики и топанье ногами всех ханов, сколько их было. Но сейчас, когда темник обернулся, ближайший из его телохранителей только выпрямился в седле, ожидая приказаний. - Позови Айбике, - коротко бросил Улзий, свернув к своей белой юрте, стоявшей в середине куреня. Шаманка явилась быстро, когда он, наскоро поужинав, выпроводил из юрты рабов. Она застала темника сидящим на кошме, подогнув ноги. Улзий не любил в походе иноземных удобств, а тем более - мебели для сна и сидения, и предпочитал жить по старому обычаю. Злые языки говорили - это от того, что темник и не привык с детства ни к каким удобствам. Во всяком случае, он знаком указал шаманке сесть напротив, показал на чашку с кумысом. - Сейчас безлунная ночь, Айбике, - проговорил темник многозначительно. Шаманка поглядела на него блестящим взором неестественно расширенных зрачков, так что настоящий цвет глаз было не разглядеть, одни ониксово-черные туннели, уводящие в неизвестность. Свою высокую шапку с перьями Айбике сняла перед подлинным повелителем Великой Орды и положила рядом с собой. На груди у нее позвякивали при каждом движении амулеты, сделанные из клыков и когтей разных животных, из птичьих клювов, разных камней, раковин, кусочков дерева и металла. - Такая ночь больше всего подходит мне для камлания, - проговорила она, мигом сообразив, что Улзий пригласил ее совсем не беседовать о погоде. - Ибо я - ночная колдунья, в дружбе с самыми сильными духами, витающими ночью. Я знаю все ночные тайны, умею вызвать и заклясть навсегда самых могучих черных мунгусов. Дневные шаманы пусть лечат овец и дают имена младенцам. Им, слепым и глухим ночью, никогда не узнать того, что ведомо мне. - Это верно. И все же, я слышал, что среди свархов нашелся чародей, сумевший тебя одолеть? - вкрадчиво поинтересовался Улзий. - Ну, это совсем никуда не годится, Айбике! Чжалаиры не должны проигрывать свархам ни в чем! Как он и ожидал, шаманка аж взвилась от такого напоминания. В прямом смысле - одним стремительным прыжком вскочила на ноги, гортанно вскрикнул, ударила в бубен, спрятанный под одеждой. Развевая полы пернатого плаща, заплясала в шаманском танце, подвывая вполголоса. Потом резко перегнулась к Улзию, сидевшему на месте, прошипела ему в лицо: - Я никогда не прощу тому, кто сумел победить меня! Я видела: этот человек владеет совсем особой силой, не похожей ни на что, известное мне. Он оставил в дураках не только меня, могущественный, но и всю Орду, уведя из наших рук верную месть и истребив целую тысячу ордынских нукеров! За это нельзя простить. - Положим, Цогт-Гэрэл - еще не вся Орда, - усмехнулся Улзий, - но ты права, Айбике. Медвединцы спаслись вопреки ханской воле, и теперь мнят, что им можно воевать с нами и даже побеждать. Я видел их князя Лютобора. Он и сам по себе слишком дерзок и самонадеян, а теперь слушается во всем своего спасителя, яргородского князя-чародея, и совсем перестал прислушиваться к советам более осторожных людей. Кстати, - он задержал внимательный взор на лице женщины. - Мне сделалось известно, что Лютобор Яргородский женился прошлой осенью на сестре Лютобора Медведицкого. Реакция шаманки превзошла все его ожидания. Она пошатнулась, схватилась за опору юрты, чтобы не упасть. Лицо ее потемнело, губы сделались черными, а глаза расширились еще больше. На мгновение она задохнулась от ненависти, и не сразу проговорила хриплым голосом: - Вот какова наглость этих свархов, могущественный! Они ведут себя так, словно Великой Орды и на свете нет. Радуются и празднуют, не беспокоясь о гневе чжалаирском. Им следовало бы помнить, что ни каменные стены, ни чары этого их Яргородца не защитят их, если владыка Орды пожелает! Уж не пожелал ли он подражать тебе, могущественный, думая, что звание княжеского зятя позволит ему получить власть над князьями? Разумеется, пламенная речь шаманки могла бы зажечь гневом Цогт-Гэрэла, будь тот еще жив, но не Улзия. К его решению она не могла добавить ничего нового, и темник лишь внимательно наблюдал, видя, как его собеседница сама распаляется все сильней. Этого он от нее и хотел. - Мне думается, он ошибся, вообразив, что союз с медведицким князем даст ему власть. Ему лишь придется заплатить за непокорность вместе с ним и со всей Медведицей. Народ должен отвечать за поступки своих правителей. Улзий нарочно подливал масла в огонь, приводя женщину в исступление. Вот по ее телу пробежала судорога, предвещающая шаманское наитие. Айбике взглянула в лицо собеседнику горящими, как в лихорадке, глазами. - Пусть город с именем зверя прямо сейчас будет повергнут в прах! И никакие заклятья не смогут отвести нашу месть, так внезапно обрушится она! Улзий кивнул невозмутимо, потягивая кумыс из чаши. - Сумей этого добиться, Айбике. Один раз я простил тебе поражение. Если и второй раз этот яргородский князь справится с тобой, ты поедешь в самое отдаленное кочевье в пустыне, еще не вымершее от чумы. Будешь там творить заклятья от ядовитых пауков и от хвори у верблюдов, если окажешься неспособной на большее! Шаманка вздрогнула, как от удара кнутом. Улзий не сомневался, что она ни при каких обстоятельствах не согласится жить в безвестности после того, как камлала для ханов и полководцев, влияла своими чарами на судьбы всей Орды. Она скорее примет яд, чем поедет в ссылку. А сейчас сделает все возможное, чтобы взять верх над своим врагом. Одной рукой Айбике стучала в бубен, отбивая странный, неровный ритм. Другую, не глядя, поднесла к амулетам, украшавшим ее одежду, и ликующе вскрикнула, достав клюв ворона. - Духи знают! Духи видят! - воскликнула она, начиная шаманскую пляску. - Скажи, могущественный, какой был год, когда войско Ерден-хана налетело лавиной на города свархов? - Год Огненной Птицы, - ответил Улзий, покопавшись в памяти. - Да! Да! - подтвердила шаманка, тряся головой во вновь надетой шапке. - Тогда множество Огненных Птиц незримо летели над нашими победоносными туменами и сжигали дотла города и селения свархов. Огненные Птицы созданы Тенгри из подземного огня, их оперение вечно горит всеми оттенками пламени, от багрово-красного до светло-золотого. Огненная птица летит, как ветер, а ее прикосновение горячее тысячи плавильных печей. Я слышу, как расправляет крылья Огненная Птица! Я слышу ее торжествующий клекот над Медведицей! И Айбике, носясь в шаманской пляске, сама заклекотала хищной птицей. ее бубен рокотал все громче, так что шаманке приходилось уже выкрикивать свои заклятья во весь голос. В звучании бубна теперь явственно различалось хлопанье исполинских крыльев и рев всепожирающего пламени. Шаманка кружилась в неистовом танце, и ее пернатый плащ сделался в самом деле парой крыльев, подымающих сухой горячий ветер. Отчего-то Улзию припомнилось, как горели дома больных чумой, подожженные издали зажигательными стрелами. Едва тлеющие в жаровне угли вдруг вспыхнули ярким светом, и в их отблесках темник разглядел, как на вороновом оперении Айбике вспыхнули огненные искры. И, когда в юрте сделалось так жарко, что скручивались опаленные волосы, темник не выдержал, вскочил на ноги и хотел выбежать вон. Но шаманка остановила его, проговорив сквозь зубы: - Не сейчас еще решится наша распря с ним, нет, не сейчас... Но медвединцам не совладать с Огненной Птицей! В те черные дни, когда Орда страдала от мора, сумел сбежать из плена бывший ушкуйник Кудеяр. Больше пяти лет он томился в плену, схваченный в Кара-Чурине, когда чжалаиры разгромили их флот. Сперва его купил владелец кузнечной мастерской и приковал за ногу к наковальне. Вынужденный работать под плетью надсмотрщика, Кудеяр сперва надеялся бежать, как только заживут раны, рассчитывал припрятать что-нибудь из инструментов, с их помощью отомкнуть цепь и ускользнуть ночью, когда мастерская почти не охранялась. Но оказалось, что это не так-то просто. Надсмотрщики обыскивали рабов каждый вечер после окончания работы, утаить что-нибудь в овчинной подстилке было невозможно. Да и не давали ему хорошего инструмента, способного разомкнуть толстую железную цепь. Сложную работу чжалаиры не поручали рабам, обычно Кудеяру и другим пленникам доводилось чинить поврежденные вещи, вроде стершихся ножей и подков, прохудившиеся котлы. Реже приносили пробитые шлемы, погнутые кольчуги, и те приходилось поправлять под надежным просмотром. Настоящее оружие чжалаирские мастера ковали сами, и Кудеяру с другими рабами доводилось разве что качать мехи с раскаленным воздухом по их приказу. От него здесь нужны были только мышцы, а не умение, точно от коня или вола. Приглядываясь, насколько позволяла длина цепи, Кудеяр с удивлением замечал, что среди рабов были не только пленники со всех краев света, но и свои, чжалаиры. Вскоре он узнал, научившись разбирать причудливую смесь языков, на какой говорили разноплеменные узники, что это пленники из враждебной Черной Орды, но чаще - должники, проданные в рабство. Узнав о таких людях, Кудеяр злорадно усмехнулся: выходит, и в Орде своих же людей закабаляют в холопы, более бесправные, чем в Сварожьих Землях! Ну что ж, чжалаиров, даже если им приходилось не легче, чем ему, Кудеяру не было жаль. Узнать о прошлом своих товарищей по несчастью он мог из ночных разговоров рабов, когда кому-нибудь не спалось или когда они бредили во сне. Правда, такое случалось не часто: большинство людей крепко спали, уставшие за день. Да и о чем им было говорить? У них не было ни новых впечатлений в жизни, ни надежды на лучшее. Кто находился в рабстве подольше, почти все время молчали, угрюмые и равнодушные, точно немые, превратившись в такие же живые орудия, как их молот или клещи. Приглядываясь к ближайшим соседям, Кудеяр пытался найти таких, в ком еще не угасла живая душа. Но, прикованный цепью, он мог общаться лишь с ближайшими соседями по обе стороны. В первые дни отчаянно надеялся, что где-нибудь рядом прозвучит сварожская речь. Но чжалаиры, видно, нарочно сажали пленников подальше от своих соотечественников. Поблизости слышалась лишь иноземная речь, а если где-то дальше в мастерской и работали пленные сварожане, то у Кудеяра не было возможности встретиться с ними. Слева от него прикован был тощий светловолосый литт по имени Вилкас. Он кое-как говорил по-сварожски, и с ним Кудеяр мог объясняться, но взглянув на него, понял, что для побега Вилкас не годится. Он был слаб и истощен, работал медленно, часто задыхался, ловя воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Поговорив с литтом, Кудеяр убедился, что тому недолго осталось. Скоро он освободится, но иным путем. И впрямь, однажды Вилкас упал и больше уже не поднялся. Надсмотрщик деловито ударил его молотком по голове и, отсоединив цепь, утащил тело. На следующий день привели нового раба. Кудеяр надеялся, что с ним повезет больше, но, увидев чжалаира, только плюнул. На соседа справа у него с самого начала не было надежды: черный как жук, обросший жесткой курчавой бородой, тот, судя по всему, происходил из таких далеких стран, что с ним так и не удалось понять друг друга. Тут каши не сваришь. Но Кудеяр не отчаивался. Беглецом, а затем ушкуйником повидал всякое, и готов был ко всему. Не найдя способа незаметно отомкнуть цепь, придумал, как ее заржавить, чтобы удалось разорвать разрушенные звенья. Благо, кормили в мастерской достаточно сытно, так что он совсем не ослабел. Во время работы у них стояла такая жара, что рабов поливали водой, чтобы не перегрелись и не попадали замертво. Кудеяр ухитрялся подставить свою цепь так, чтобы вода попадала на нее, заставляя ржаветь. Но вот, однажды новый, только что пришедший надсмотрщик заметил, что цепь раба-сварха покрыта ржавчиной. Грубо ухватив за нее, вытянул Кудеяра по голым плечам ременной плетью. Пленник рванулся, не помня себя, и вдруг почувствовал, как лопнула цепь. Ухватив самый большой молот, прыгнул навстречу оторопевшему чжалаиру, одним ударом вбив ему голову в плечи... Но уже мчались к нему другие надсмотрщики, вооруженные плетями и свинцовыми дубинками. Кудеяра быстро повалили. Били так, что он сам после удивлялся, каким образом выжил. Только упорство и жгучая ненависть к чжалаирам не дали ему умереть. Очнулся, исхлестанный местами до костей, с переломанными ребрами, в арбе, ехавшей в далекое степное кочевье. Потом уже узнал, что его продали за бесценок, лишь бы избавиться от опасного раба, хоть и полумертвого. По приезде на новое место ему дали несколько дней отлежаться среди овец и пастушьих собак, а затем он так и остался среди них. Здесь бы простор и свежий воздух, не было тяжелых цепей. Кому другому такая неволя могла показаться не особенно тяжелой. Только не Кудеяру. Он не интересовался даже именами новых своих хозяев, равно как и прочих пастухов. Они были ему не интереснее баранов. Он зарос бородой и нестрижеными волосами, носил зимой и летом рваные овчины, и со стороны, наверное, казался слабоумным, одичавшим среди овец. В действительности же ум его ежедневно работал, ища возможность сбежать вновь. Он понял, что подходящего случая, быть может, придется ждать долго, но терпения у Кудеяра было достаточно. Он вовсе не затем собирался бежать, чтобы первый же чжалаирский всадник вернул его назад или пристрелил в степи. Он собирался действовать наверняка, чтобы добраться до Сварожьих Земель, и переносил неволю, как подобало воину, как сделал бы атаман Индрик на его месте. Во время перекочевок на всякий случай запоминал направления, чтобы знать, в какую сторону бежать. От ужина, если тот был не чересчур скуден, приберегал куски лепешки и вяленого мяса, чтобы взять с собой. Украл старый ржавый нож и наточил его до сносного состояния. В сущности, Кудеяру нужны были для побега две вещи - конь и что-нибудь, что отвлекло бы чжалаиров от него. Одинокий пешеход в Орде не сможет ничего. Здесь все ездили верхом, да еще каждый имел при себе пару заводных лошадей. Если бы даже удалось сбежать наобум, рано или поздно его заметили бы и перехватили. Но Кудеяр не терял надежды: может быть, на это кочевье нападет какой-нибудь враг, или большой пожар в степи, и всем станет не до него, или во время какой-нибудь перекочевки выдастся удобный момент. И вот, наконец, Боги щедро отозвались на его мольбу. Сперва один из хозяйских сыновей, заехав на пастбище, показался больным и скоро уехал. Кудеяр приметил у него на шее зловещее черное пятно. В тот же день слегли двое пастухов: метались, бредили, корчились в судорогах, покрывшись черными нарывами. На другой день заболели еще три человека. А потом в кочевье, где водрузили шест с черной тряпкой, прискакали всадники. Мрачные, молчаливые, они не подъезжали к зараженному кочевью. Не заговаривая с вышедшими их встретить, достали луки и побили стрелами всех, кто попадался на глаза - чжалаиров и рабов, больных и казавшихся здоровыми. В пыли играли дети. Миг - и маленькие тельца распростерлись на земле. Из юрты, тяжело переваливаясь, вышла беременная женщина, младшая невестка Кудеярова хозяина, готовая вот-вот родить. Две черных стрелы прошили и ее. Для этих всадников она несла не будущую жизнь, а, напротив, черную смерть, которую следовало остановить любой ценой. Вместе с людьми перестреляли всех коней, овец, собак. А когда не осталось в пределах видимости никого живого, стали пускать другие стрелы, горящие, с древками, обернутыми промасленной паклей. Они поджигали все, что могло гореть, и вскоре кочевье превратилось в сплошной костер, в котором угасли голоса последних обитателей. Но Кудеяр не был убит со всеми. Он догадался упасть вниз лицом, едва засвистели стрелы, и остался лежать, прикидываясь мертвым. Заметив, что всадники не подъезжают ближе, понадеялся, что они не разглядят его. Так и вышло. Когда стук их копыт стих в отдалении, Кудеяр поднялся на ноги и, пройдя там, где огонь еще не сильно разгорелся, направился прочь. Теперь некому было помешать ему. Коня для него не нашлось, и припасы его сгорели со всем становищем. Но Кудеяр, радуясь обретенной свободе, и так шел быстро, а питался, ловя сурков волосяными петлями - этот вид промысла, как и все пастухи, еще раньше освоил отлично. Людей в степи почти не встречалось. Видел издалека раза два разъезды вроде памятного ему, но тут же нырял в густую траву, и они проезжали прочь, не заметив его. Но на четвертый день Кудеяр понял, что черная хворь все-таки пристала и к нему. Ночью он не сомкнул глаз, трясся в лихорадке, наутро едва смог идти дальше. Горло стискивала невидимая рука, перед глазами все кружилось, ноги заплетались, как у пьяного, и он едва сознавал, куда идет. Воздух и без того стал тяжелым и душным, небо затянуло черными тучами. Приближалась гроза. Ослепительно-белые молнии то и дело прорезали небо. Вдалеке грохотали копыта вороного коня Бога Грозы. Все ближе и ближе. Или это в голове у Кудеяра мутилось в бреду? Он рухнул в горячую пыль, сотрясаемый страшной судорогой, хрипел, разрывал на себе одежду. Лицо его почернело, страшно исказилось. Долго боролся Кудеяр, и непонятно было, кто одолеет - он или злой дух болезни. Но вот, наконец, его перестало ломать, и он некоторое время лежал в полном изнеможении. И тут как раз совсем рядом ударил такой раскат грома, что дрогнула вся земля, озарившись до самого окоема призрачным белым сиянием. Казалось, от этого грохота разорвалось пополам само небо, и хлынувший затем сплошным потоком ливень был его божественной кровью. Лежавший нагим под ледяными потоками дождя Кудеяр жадно пил небесную влагу потрескавшимися губами. Он чувствовал, как становится легче дышать, как освежающий дождь смывает с него не только пыль и пот многолетнего рабства, но и болезнь, пораженную молнией Громовержца. - Спасибо, Перун! - прошептал Кудеяр, глядя в небо, где в просветах между тучами уносилась на закат фигура могучего воина на крылатом коне. А затем он стал подниматься с земли. Медленно, еще не вполне владея своим телом, встал сперва на колени, затем, с большим трудом - и на ноги. Постоял так, втягивая свежий грозовой воздух. Оглянувшись в ту сторону, откуда пришел, погрозил туда кулаком. - Так и знайте, проклятые, не пропал я! Доведется еще встретиться! И уж тогда я вашу власть хоть на час, да переживу! - произнес хрипло. Потом обернулся и, еще шатаясь от слабости, но с каждым шагом все уверенней, зашагал по размякшей от дождя земле, сквозь сплошную стену ливня, в ту сторону, куда умчался Бог Грозы.