То, что всегда с тобой

Сквозь сон Лютобор Яргородский смутно чувствовал нечто неладное. Ему чудился удушливый запах дыма и треск огня, становилось трудно дышать. Самым тягостным было, что он понимал, что спит, и не мог окончательно проснуться, блуждая и задыхаясь в дыму. Еще не проснувшись, он понимал, что наяву пока еще нет никакого дыма, иначе он сразу почувствовал бы, и вокруг не было бы так тихо. Но сон его, в любом случае, предвещал недоброе, и следовало очнуться и что-то предпринять, а сил не было. Он лежал в тяжком полусне, разбитый, и голова раскалывалась от боли, точно в самом деле надышался дымом. Медленно выплывая из гнетущего забытья, старался не пошевелиться, чтобы не беспокоить Белославу, голова которой покоилась на его плече. Полуоткрыв глаза, Лютобор видел, как ее черные волосы густой волной разметались по подушке, касаясь его щеки. От них пахло зверобоем, чабрецом и душицей, коими она мыла голову. Во сне гордое лицо молодой женщины смягчалось, в нем появлялось доверчиво-открытое выражение, и Лютобору нравилось видеть ее такой. Она была беременна, и для яргородского князя предвкушение будущего родительского счастья было так же ново, как для его молодой супруги. Лишь узнав об этом, он окончательно понял, что его жизнь сейчас полнее и ярче, чем когда-либо в не такие уж и малые годы, прожитые до сих пор. Белослава непременно подарит ему сына - это он знал совершенно точно. Беременность пока еще не была по ней заметна, но молодая женщина уже подпоясывалась под платьем турьим мужниным поясом. Он сам сделал из пояса оберег для нее, с железной пряжкой, зашив внутрь травы, приносящие здоровье женщине и будущему ребенку, и отводящие прочь злые силы. Турий пояс и пряжка из железа приглашали Перуна защитить от любой нечисти будущего ребенка и подарить его благословение, а дополнительно вшитые в пояс обереги должны были облегчить беременность и роды. Испокон веков в Сварожьих Землях беременные женщины носили под одеждой мужские пояса. Такой пояс-оберег обозначал, что ее муж душой с нею и поддерживает в самое важное время. А заодно воинский пояс вселял в будущую мать мужскую решимость: ведь женщины тоже сражаются на свой лад, и ей, чтобы выносить и родить ребенка, необходимо не меньше отваги, чем у самого закаленного воина. Но Белославе и так силы духа не занимать, и она гордо и целеустремленно готовилась родить их первенца. Нет, это не тревога за нее разбудила его среди ночи. Но тогда что? Он чуть приподнял голову, и понял, что жена не спит. Слух у нее был, как у опытного разведчика, а беременность особенно обострила все ее чувства. Женщина приподнялась на локте, мягко коснулась плеча мужа. - Что случилось, Лютобор? Я услышала, что ты не спишь. Он прислушался, но в доме и на улице все было тихо. И все же его не оставляло ощущение, что вот-вот что-то случится. - Не знаю... Оденься на всякий случай и будь готова. Я погляжу. Протянув руку, он зажег свечи в стоявшем на столе подсвечнике. Не глядя, слышал, как Белослава выскользнула из ночной сорочки и накинула обычную рубашку, а поверх нее - голубой шелковый летник. Сам наскоро одевшись, он взглянул в открытое окно. Стоял цветень, и было уже по-летнему тепло. С улицы задувал ветер с восхода, донося запахи черемухи и весенних садов. Город мирно спал, даже первые петухи еще не пели. Ночь стояла темная, безлунная, но яргородский князь все-таки видел вдалеке избы, окруженные садами, поодаль, за Холмом Лады - темную гладь реки, а на том берегу - снова жилища: Оружейную и Кожевенную слободы. И вдруг в небе вспыхнуло зарево. Будто падающая звезда или комета с огненным хвостом, оно появилось на окоеме, но не пролетело высоко в небе, а камнем ринулось вниз... все ниже и ниже, прямо на спящий ночной город. Теперь Яргородец разглядел исполинскую птицу с огненными перьями - не просто красными, а раскаленными, как в печи, одним своим видом заставляющими вспомнить о пламени. Она горела, как тысяча факелов, и била крыльями над Медведицей, рассыпая перья. И там, где падало хоть одно перо, все, что могло гореть, вспыхивало, как от упавших углей. Загорались крыши изб, овинов, бань, хлевов, пластали во многих дворах поленницы и стога сена. И над всем этим кружила Огненная Птица, из-под крыльев которой хлестал раскаленный ветер. Она торжествующе кричала, и Яргородцу послышался в ее крике злобный женский смех. - О, Отец-Небо! Пожар! - воскликнула Белослава, хватая мужа за руку. - Заречье горит! Скорей, в Крепость! Лютобор пожал руку жены и вместе с ней выбежал из горницы. Даже в такой миг он не мог не отметить, что ему досталась необыкновенная женщина, хотя бы и для дочери и сестры великих князей. В такой момент первым делом подумала предупредить брата. Крепость стояла дальше от реки, чем их усадьба, и там могли еще не знать о пожаре. Толкнувшись в первые попавшиеся двери, Яргородец разбудил спавших там людей, кратко объяснил, что случилось, приказал всех поднять на ноги. К счастью, его люди привыкли во всем доверять князю: еще не проснувшись толком, уже поняли, что в городе пожар, и надо быть готовым ко всему. - Чеслав, Ярополк, Вингольт! - оглядел яргородский князь своих военачальников. - Собирайте людей и ведите в сад, не допуская сумятицы! Выстройте наши сотни! Белян, Коршун - к лошадям! Волчок, собери челядь качать воду из колодца! - А мне ты что прикажешь делать, княже? - послышался звонкий юношеский голос. Лютобор оглянулся и увидел Горицвета. В последнее время мальчик сильно вырос, и сейчас напоминал коня-двухлетку, тощего и нескладного, с несоразмерно длинными ногами, за которыми все остальное как будто не успевало расти. Но был по-прежнему отчаянным и бесшабашным, как в детстве, и стремился отличиться перед князем. Вот и теперь чуть ли не приплясывал, ожидая от него поручений. - Ты, Горицвет, будешь пока при мне, - строго приказал князь. И, увидев, как печально опустил голову отрок, добавил мягче: - Если понадобишься, я скажу. В саду собирались люди. Увидев пока еще вдалеке зарево пожара, шумно переговаривались. Плакали дети, разбуженные среди ночи, всхлипывали женщины, толпясь вокруг. Какой-то мужчина басил, успокаивая женщину, выбежавшую в ночной сорочке: - Ну что ты, Любуша, ну, может, еще и обойдется у нас... Пожар - так ведь он во-вон еще где, за рекой, дай Свароже, чтобы к нам не дошел. Главное - у нас все готовы, значит, справимся. Князь Лютобор Мстиславич всегда знает, что делать. Яргородец надеялся на это, но, вспоминая, как Огненная Птица разбрасывала перья-факелы по всему городу, не поручился бы, что успеет вовремя. Когда его отряд собрался ехать, он сам последним сел на своего белогривого Беркута, как вдруг увидел, что и жена уверенным движением садится на вороную кобылицу. - Останься с женщинами, здесь пока что безопасно. Я не хочу, чтобы ты видела то, что будет там твориться, - попытался он урезонить ее. Белослава взглянула на него гордо и непреклонно, как никогда похожая на своего брата, Лютобора Медведицкого. - Я еду с тобой. Только при тебе смогу не волноваться за вас всех. Яргородец вздохнул. Женщине во время беременности следует видеть и слышать только самое красивое, чтобы лучшим образом сказывалось на ребенке, и избегать всего тяжкого, мрачного, пугающего, что может ему повредить. Но, увы, как тут убережешься? Княгиня Росава тоже ожидала своего первенца. Еще не рожденных детей уже ожидали большие потрясения... Не споря больше с женой, Лютобор Яргородский вывел в город свой отряд, оставив челядь и женщин следить за усадьбой. Выехав в город, увидел, что и по эту сторону реки уже занимается пожар. Окна изб ярко озарялись, из-под крыш валил дым. Горели заборы и домашние постройки. Выскакивали из домов всполошенные люди, полуодетые и совсем голые, бежали по улицам, метались, едва не опадая под копыта, звали тех, кто бежал за ними, и кто не успел выскочить. А ветер разносил тлеющие искры все дальше, губя улицу за улицей. На углу Суконной улицы лошади заартачились и ни за что не хотели идти вперед. Они ржали и вскидывались на дыбы, крутили головами, и в их лиловых глазах отражались отблески пожара. Вся улица была объята пламенем, удушливо клубился дым, а воздух сделался таким сухим и горячим, что им больно было дышать. Да и нельзя было проехать, ибо улицу запрудил народ. Все, кому посчастливилось выскочить из пожара, спешили теперь спастись, бежали по улице, почти обезумевшие от ужаса. Обгоняя друг друга, текли живой рекой, с воплями и стонами, не останавливаясь. - К реке! - крикнул Лютобор Яргородский, стараясь перекричать рев пламени и топот толпы. - Бегите к реке! К воде! Там спасение! И, не очень-то надеясь, что они услышат и поймут, повторил мысленно приказ бежать к реке передним из беглецов, надеясь, что за ними последуют и другие. Затем повернул коня, объезжая стороной уже объятые пламенем улицы. Миновали холм Велеса, где находились городские торги. Там тоже горело. За высокой оградой метались какие-то люди, размахивали руками, кричали, требуя тушить пожар. Уже катили бочки с водой, тащили ведра от колодца. Но Яргородец заметил, что на пожаре суетились и другие люди: пользуясь всеобщей суматохой, выбивали двери складов, уже хватали вещи... - Вингольт! Бери две сотни, все потушите и не дайте разграбить! - распорядился князь. Спустившись с холма Велеса, увидели, что и в середине города уже пылает пламя. На вершине холма Сварога как будто расцвел невиданный багровый цветок, и все озарилось как днем. Белослава, державшаяся все время рядом с мужем, вцепилась ему в руку с силой железных клещей. - Крепость! - прошептала она. - Да, это горит Крепость! - сурово подтвердил Яргородец, поддерживая жену в седле и глядя, как по склонам холма Сварога со всех сторон разбегаются люди, черные среди огненного зарева, как будто спасались от извержения огненной горы. У подножия съехались с великим князем. Тот, едва успев собрать свою дружину, тоже был вынужден проезжать окольными путями, с болью в душе глядя, как гибнет его дом. Встретившись со своим зятем в садах, куда огонь еще не дошел и было темно, великий князь не узнал выехавших навстречу всадников. - Эй, кто тут? Дай дорогу, стопчу! - потребовал сдавленным, глухим голосом. - Стой, Лютобор Тихомирич, не спеши! Спешка на пожаре нужна, но суета вредна всегда! - Это ты, Лютобор Мстиславич! - воскликнул великий князь, и, когда Мстиша поднес факел, с облегчением разглядел и сестру свою. - Слава Богам, вы спаслись! А нас застало среди ночи, в самый сон. Проснулись, когда уже крыша пластала, все в дыму... Я велел отвезти Росаву к реке, а сам - сюда. Но, кажется, тут уже ничего не сделать. Яргородец взглянул на горящую Крепость. Она уже целиком озарилась пламенем, точно холм Сварога украсился огненным венцом. Крепкие дубовые бревна все-таки уступили огню, загорались внутри одно за другим, и вскоре все обширное, величественное здание полыхало так, что не отвести было глаз. Языки багрового, алого, рыжего, золотого пламени реяли на ветру, как победные стяги, - красивое, но смертельно опасное зрелище. Сердце Медведицкого княжества, родовое гнездо потомков Святослава Храброго сгорало дотла, и вместе с ним как будто выгорало в душе что-то у каждого, видевшего пожар. На одно ужасно тяжкое мгновение всем показалось, что надежды всего рода медведицких князей уходят сейчас в небо черным дымом. Наконец, великий князь прервал это самоистязание. Лицо его, опушенное еще редкой черной бородкой, отвердело, зубы сжались до скрипа. - Все равно построим каменную Крепость! - буркнул он с деланой небрежностью и повернул коня прочь. Князь Бронислав, весь покрытый копотью, поравнялся со старшим братом, проговорим неживым голосом: - Может быть, высокую башню еще отстояли бы... - на руках у младшего князя виднелись ожоги, а на лбу - ссадина, оставленная каким-то упавшим предметом. - Сперва свою башню почини, - великий князь беззлобно ухватил брата за ухо, как в детстве. Сквозь сады продирались тут и там бегущие люди, направляясь к реке, катились даже целые повозки, спасались вперед людей ревущие на все голоса лошади, коровы, козы. Дальше, где огонь не успел еще сильно разгореться, суетились люди. Они заливали водой очаги пламени и засыпали их землей, пока они еще не успели разрастись во всепожирающего огненного зверя. Княжеские воины помогали горожанам тушить пожары, сколько могли. В одну горящую избу вбежали десять воинов, помогая большой семье вытаскивать все, что удавалось найти в густом дыму: люльку с младенцем, грубо сколоченную табуретку, ткацкий станок, ларь с одеждой. Хозяева суетились вместе со спасителями, метались, не слушая предупреждений. Как вдруг крыша накренилась и стала оседать, прогорев насквозь. Зычный крик великого князя пропал в реве пламени. - Лютобор! - крикнула Белослава, но не брату, а мужу. - Сделай что-нибудь! Яргородец мысленно проник за сплошную стену огня и удушливого дыма. Нет, не сплошную... он нашел в ней просвет, и сквозь него устремился прохладный ночной воздух, упоительно сладкий после запахов гари. Уже трещавшие, догорая, перекрытия крыши на миг выровнялись, и ловушка, готовая захлопнуться, раскрылась, выпуская жертвы. Не помня себя, люди выбежали из горящей избы. И, как только последний из них оказался в безопасности, крыша рухнула с оглушительным треском. Взметнулся в вихре искр столб пламени до самого неба. Княгиня Белослава не произнесла ни слова, но глаза ее, блестящие, как звезды, сказали ее супругу больше самых прекрасных речей. Куда бы ни бросился великий князь со своей свитой - всюду уже полыхал пожар. Во многие улицы было не проехать: там все заволокло черным облаком дыма, таким густым, что люди удушливо кашляли, еще не приблизившись к нему. Но там, где можно было еще что-то сделать, княжеские воины тушили пожар всеми силами: таскали воду, где могли взять ее, а, если не находили - забрасывали землей. Вытаскивали обожженных, задыхающихся людей, разрушали постройки, на которые мог перекинуться огонь. Князь Лютобор Медведицкий сперва лишь распоряжался своими воинами, затем и сам соскочил с коня и бросился в дом, где кто-то стонал. Внутри все было полно дыма, мгновенно стало трудно дышать, ничего не удавалось разглядеть. Волосы скручивались от жара, самый воздух сделался невыносимо горячим. Лютобор опрометью выскочил из горящей избы, тяжело дыша. Потребовал себе ведро воды и с наслаждением окунул в него голову. Отдышавшись немного, снова бросился на пожар со своими воинами. - Лютобор, подожди, я с тобой! - крикнул Бронислав. Но старший брат обернулся с таким лицом, что юноша сразу понял - здесь не до шуток. Они с детства чувствовали себя равными во всем, но великим князем был только один из них, и он не потерпел бы своеволия. И Бронислав остался вместе с Белославой глядеть, как исчезла в дыму спина брата. Его белая сорочка мелькнула раза два, затем совсем пропала в клубах черного дыма, подсвеченных языками пламени. Вскоре появился, таща чье-то бесчувственное тело, которое положил на траву. На лице у великого князя багровел ожог, щека вздулась. - Разрушьте стену! - хрипло прокаркал он, обернув голову и плечи мокрым полотном и ныряя в горящую избу в третий раз. Лютобор Яргородский первым сообразил, что он имеет в виду, и, не дожидаясь прочих, сам облился водой и, схватив валявшийся на земле топор, бросился рубить тлеющую бревенчатую стену избы, видя, что дверь ее вот-вот обрушится. В лицо ему ударила волна нестерпимого жара, сноп огненных искр взвился на ветру. Яргородец невольно отскочил и обратил внимание, что и соседние крыши вот-вот займутся пламенем: оно уже весело бежало по верхним венцам, подбираясь к стропилам. Оглядевшись, увидел нескольких местных мальчишек, сбежавших от огня. - Умеете лазать? - спросил их Яргородец и, не дожидаясь ответа, приказал: - Скорей на крыши, затопчите огонь, пока не разгорелся. Городские мальчишки вскарабкались на крышу с проворством белок. А князь Бронислав схватил за руку Горицвета, своего ровесника. - Вот и для нас дело нашлось! Пойдем! Ловко цепляясь за любую неровность в бревенчатой стене, они вскарабкались на крышу еще не загоревшейся избы, принялись затаптывать тлеющие искры, готовые разгореться сильнее. Любой тлеющий уголек они растаптывали в пыль, пляша на покатой крыше, точно дикари, над головами тех, кто не мог в темноте последовать за ними с такой же ловкостью. За синой их бушевало рыжее пламя, поднявшись до небес, но сюда, они знали, оно уже не переметнется. Когда все, наконец, снова собрались, чтобы ехать дальше, Бронислав не только не смущался перед старшим братом, но поглядел на него с гордостью, как бы желая заявить: "Взгляни, и я занимался важным делом!" Великий князь ничего не сказал ему. Возможно, он еще не отдышался после пребывания в дыму. Не стал и Яргородец ругать Горицвета за излишнюю самостоятельность, лишь положил руку на плечо юноше, и тот радостно встрепенулся, расценив это как поощрение. Город горел по обе стороны Медведицы-реки. Ветер с восхода помогал огню распространяться все шире. Кое-где его удавалось потушить, но многие дома и целые улицы поглощались пламенем безвозвратно. Вопли гибнущих людей, рев сгорающих заживо животных заглушались неистовым треском пожара, грохотом рушащихся зданий. Горящие бревна вываливались из стен, катились по улицам, точно горящее колесо в день Весеннего Равноденствия. Казалось, все кругом было обречено гибели и разрушению. Те, кому повезло спастись, бежали к реке, сознавая, что лишь вода способна укрыть их от огня. В толпе бегущих слышались рыдания и плач детей, проклятья и молитвы Богам. Каждая еще свободная от пожара улица была полна народу. Невольно выругавшись, великий князь тоже повернул коня в сторону реки. Его место было сейчас там, среди обездоленных погорельцев, а здесь он ничего больше не мог сделать. И его спутники последовали за ним. Лютобор Яргородский хотел укрыть жену платком и вести ее лошадь в поводу. Но Белослава твердо взглянула на него. - Хороша бы я была, если бы любила свой город, когда он благополучен, и трусливо отворачивалась, когда он страдает! - и она доехала до реки вместе с мужчинами в полном молчании. Огонь с обеих сторон подступал к самого берегу: прибрежные заросли и камыши тоже загорелись. Лишь на открытых местах толпился народ. В отблесках пламени виднелись на том берегу люди, которых огонь загнал на мелководье; они стояли там, видимо, не умея плавать. - Мост! Деревянный мост тоже сгорел! - донесся в это время вопль. И впрямь: там, где оба берега Медведицы соединял прочный настил моста, теперь только обгорелые сваи торчали из воды. Другой берег был отрезан для них. - А лодки как же! - сообразил Мстиша, как всегда бывший рядом с великим князем. - На песчаной косе всегда лодки стоят! Они, наверное, целы, там больше нечему гореть! Люди тут же заторопились к речной косе, где у причала всегда стояли рыбачьи лодки и висели для просушки сети около ближайших избушек. Туда и впрямь огонь не добрался, и гребцы поспешили стащить лодки на воду. Видно было, что придется не раз сплавать на тот берег: толпа собралась большая, а в лодке помещалось всего несколько человек. Те, кому посчастливилось спастись, теперь собирались все на берегу, а иные, как бы не веря, что на суше еще можно чувствовать себя в безопасности, вбегали в воду, плескались там, обмывая ожоги, и не хотели оттуда выходить. Только в реке сейчас можно было найти покой и прохладу: огонь придвинулся так близко, что даже на берегу чувствовалось его жаркое дыхание. Но пожар продолжали тушить по мере возможности. Неразличимые в темноте люди таскали воду, черпали ведрами, передавая друг другу по цепочке. Однако их усилия мало что могли изменить на огромном пожаре, в который почти полностью превратился город. Когда великий князь приехал к реке, его жена, бывшая тут же с дворцовыми женщинами и челядью, поднялась ему навстречу. Беременность уже отягощала фигуру молодой женщины, лицо ее было усталым и бледным, но она сумела встретить мужа без слез. - Пусть хранят тебя бессмертные Боги, друг мой! - воскликнула она, прижимаясь располневшим телом к пропахшему дымом, покрытому коотью Лютобору. - Ой, что это у тебя? Обжегся? Надо обязательно в самое пекло лезть? - Надо, Росавушка, иначе я - не великий князь, а только кукла позолоченная. Понимаю, трудно приходится, век бы такого никому не видеть. Но ты потерпи. Отстроим город и Крепость лучше прежних, каменные стены возведем. Ребеночек наш уже в новой Крепости родится. Росава обвила его шею руками и поцеловала в лоб, меж тем как он прижимал к губам ее руки. - Муж мой, Ладо мое! Увидев теперь, каково твое княжение, еще больше полюбила тебя! К великой княгине подошла Белослава, подхватила ее под руку и усадила на принесенную кем-то скамью. Общее состояние и обрушившееся на всех несчастье еще больше сблизило обеих женщин. Между тем, народ продолжал прибывать - тысячи обездоленных, разоренных людей, потерявших близких, лишившихся крыши над головой и всего самого необходимого. Пока еще они ничего не соображают, ошеломленные несчастьем, или радуются уже и тому, что спаслись. Но завтра же надо будет всех накормить, приютить, одеть и приставить к делу, ибо не ничего хуже голодной отчаявшейся толпы. Стоя на берегу, Лютобор Медведицкий со своими боярами обсуждали, что делать дальше. - Завтра с утра начать раздачу погорельцам каши, хлеба и мяса. Наладить подвоз из сел и боярских вотчин. У кого уцелели припасы в городе - отдайте, не жмитесь, отдарю из княжеской казны. - Казну-то еще отыскать надо, - вздохнул князь Аджаров. - Крепости больше нет, теперь и тебе, княже, придется затянуть пояс... - Казна глубоко зарыта, туда огонь не дойдет, - ввернул князь Бронислав, но старший брат толкнул его локтем в бок. - Словом, надеюсь, будет на что сперва кормить погорельцев, - подытожил он. - И еще всем велю передать: если кто вздумает спрятать припасы или поднять цены на самое необходимое, пользуясь людским несчастьем, - того вздерну на площади, чтобы все видели. Любого, будь то управитель вотчинный, или купец, или даже боярин. И по голову, по выражению лица великого князя слышавшие его поняли, что он не шутит. Это если бы кричал, ругался, можно было поверить, что позже отойдет, успокоится. А когда вот так говорит, негромко, но твердо и властно, - и у не самых робких из княжеских советников мурашки по коже прошли: ведь в самом деле повесит. Положим, тех, кто прячет пищу от голодных людей, и следует, но ведь кто знает, за что сочтет нужным вешать в другой раз... И мелькнувший среди бояр Тихомир Зимин поспешил скрыться за спины отца и брата: не то на него повеяло жутью от угрозы великого князя, не то от острого взора Лютобора Яргородского... Старший Зимин, враз постаревший и погрузневший, в распахнутом на груди кафтане, долго молчал, размышляя про себя, что делать в первую очередь. Как ни крути, восстановлением города в первую очередь ему руководить придется. Ладно хоть, свою усадьбу отстоял от огня, но сколько же сгорело дотла! И городские воинские сотни, подчиненные тысяцкому, сейчас вместе с княжескими дружинниками тушили огонь, где было возможно, но разве им справиться с таким большим пожаром? А еще придется опасаться бунтов среди погорельцев и просто темных личностей, готовых поживиться на всеобщей беде... - Торги еще! - спохватился Зимин. - На торги надо послать охрану, от пожара да от лихих людишек. Лютобор Тихомирич, дай своих воинов! Купцы сейчас тебе первые друзья; не дай их разорить, и они тебе помогут восстановить город. - Я оставил на торгах людей для охраны, - вмешался Лютобор Яргородский. Великий князь с благодарностью взглянул на родственника. И со вздохом перевел взор туда, где пламя бушевало над семью холмами Медведицы. - Как это могло случиться, что город загорелся сразу со всех сторон? - вырвалось у него. - Не иначе, подожгли нарочно, - предположил воевода Конь. - Подпустили нам красного петуха... - Огненную Птицу, - поправил Яргородец, но никто не понял, что он имел в виду. В цветене ночи бывают коротки, но на сей раз тьма почему-то не спешила рассеиваться. Иссиня-черная клубящаяся мгла продолжала нависать над озаряемым пожаром городом. Не сразу стало понятно, что это уже не ночная тьма, а тучи, затянувшие небо целиком. Издалека доносилось слабое рокотание грома. Услышав его, люди немного оживились, с надеждой глядели в ту сторону. - Может быть, Перун погасит дождем пожар, если людям не под силу, - говорили они, протягивая руки к небу. Приехали из Святилища служители Богов. В повозке, влекомой парой белых быков, стоял во весь рост Богумир в белом облачении, за ним ехали младшие жрецы. Воздев руки к небу, Богумир воззвал во всеуслышание: - Избавь нас от огненной напасти, Громовержец Перун, защитник Неба и Земли! Спаси народ свой, пошли нам дождь, чтобы погасил нечистое пламя! Ведь не твоей грозовой молнией зажегся губительный огонь, и не Боги карают нас за вину тайную или явную. Это пламя разгорелось по вражеской воле, злые чуждые души сговорились сжечь Медведицу. Не позволь им, Хозяин Громов, уничтожить наш народ. Сохрани Святилище твое и других Богов, спаси то, что еще осталось от Медведицы. Пастырь небесных коров-туч, позволь им пролить здесь небесное молоко, исцели наши раны, пока не поздно! И, пока верховный жрец творил молитву, заоблачное рокотание явственно приближалось, и небо все чаще рассекали молнии, совсем белые перед багрово-рыжим пламенем. Многие сотни голосов с надеждой повторяли мольбу старого жреца, просительно подняв руки. Белокалильным жаром дышал пожар, неподвижно замер грозовой воздух. Казалось, скоро совсем нечем станет дышать. Но вот, едва закончил Богумир молиться, хлынул проливной дождь. Он не капал, а падал прямыми бесконечными струями, сливающимися в сплошную водяную стену. Вода заливала черный пепел, превращая его в кашу, смывала пыль и копоть с листьев на деревьях, и те благодарно шелестели, освеженные. Точно из невидимого исполинского ведра, обрушился ливень на бушующий в городе огонь, и Медведица окуталась облаком пара. Это была невиданная битва - вода шла в наступление на огонь, точно одушевленные силы, и трудно было сказать, кто победит. Ливень не стихал ни на миг, он заливал все своими потоками, гасил каждую искорку пламени, остужал раскаленные поверхности. Огонь не сдавался: он шипел змеей, пускал облака раскаленного пара, снова и снова пытался разгореться, пока не угасал окончательно. Он прятался в каждом укрытии, куда не могли проникнуть струи ливня, и скрывался под слоем мокрого пепла, еще долго тлея и дымя. На протяжении трех дней шла над Медведицей битва стихий. Чуть только стихал ливень, как затаившийся огонь всыхивал снова, с треском высушивал все, что погасила вода. И снова бушевал грозовой ливень, стремясь погасить дотла всепожирающее пламя. И днем, и ночью не смолкала их борьба. Люди, ютившиеся в кое-как сделанных укрытиях - князья и бояре вместе с беднейшими горожанами, - слышали их яростное сражение. То огненное зарево вновь вставало над опустевшим городом, то серая стена ливня заволакивала взор. Только через три дня солнце, наконец, прорвало мутную завесу дыма и пара. С удивлением взглянул сияющий Даждьбог со своей колесницы на черную, обугленную, лежавшую в руинах Медведицу.