Осколки нежности

      Отец отчаянно сжимает коренастное, украшенное парой тройкой шрамов, плечо сына. В его суровом, казалось, не на свой век взрослом взгляде столько безумного отчаяния, подпитываемого желанием убивать, чувствовать кровь на своих ладонях и с кровожадностью смотреть на последние секунды жизни, отражающиеся в темнеющих глазах, и затихающее биение сердца. Людям присуще терять голову, когда родные по крови люди находятся в руках твоего, теперь уже загнанного в угол врага. Только руку протяни — можно засадить в его червивую голову столько пуль, сколько сможет выдержать твой сломанный войной рассудок. — Он познает столько страданий и боли, сколько никто не знал.       Шипение, которое разбавлялось ветром и убаюкивалось мягким снегом, что ложился под ноги, укрывал ветки и куртки советских войск, руки России дрожали. Его брал озноб от сильной температуры, что взяла его тело лихорадкой. Но нет, он не намерен лежать от лёгочной простуды, пока на его веку творится история. Он гордо брал оружие, сражаясь за отца в ряду его солдат, но для самого России эта война была точкой невозврата. В один момент не успеть, не добежать. Потерять всё на своих глазах, когда трясутся руки от осознания и ведовствами того, что творят с омегами, сердце обливалось чёрной смолой.       Сжав винтовку в своих руках до побеление костяшек, он судорожно трепался, как лист на ветру, пока отец отчаяннно старался удержать его на месте. — Кто бы мог подумать, что у Германской Империи есть кровный приемник. Предусмотрительная крыса. — тихий бас, сказанный не для кого, будто пытаясь осведомить ветер о его боли, что кровью обливала его слова, пока на губах сияла ухмылка от почти вкуса этой победы.       Песчаная буря воспоминаний заполнила его разум, каждый раз переворачивающиеся песочные часы давали видеть ужасы этой войны заново, раз за разом, но эту уже, казавшуюся рутиной, повседневность, выделяло одно единственное воспоминание минувших нескольких дней.       То, через что они прошли, чтобы сейчас быть тут: бессоные ночи с ужасами реальной жизни, прописанный только для них сюжет с одним и тем же кошмаром, что запросто может быть весником предстоящего ужаса, постигнувшим его детей.       Пожелтевшая бумага в его руках, залитая кровью. Разве может в ней храниться спасение человества? Никто бы даже и подумать не мог, что искалеченный мужчина в немецкой форме без языка может поведать больше, чем любой шпион из всего мира. Разрезая конверт серебрянным ножом в разгар метели и под неприятные подробности о прибывшем, СССР не надеялся ни на что иное, кроме как безумные бредни незнакомца, но почерк, знакомый до мурашек, лист, вырванный из дневника. Бегая глазами по тексту, дрожащими руками держа в них хрупкую надежду, сглотнув, смотрит пустым взглядом в пол под строгий надзор стран, задаёт один единственный вопрос, натягивая на себя шанель — потрёпаную, как его душу. — Где этот человек…       Молодого парня, может, чуть старше, чем его младший сын, что довалось горечью, его удивлённый взгляд смотрит в глаза Союза, в который раз удивляясь приближённому. — Пр-простите, сэр… Он скочался, не дождавшись военного врача, — СССР опускает взгляд, бросая только сухое «Ясно», выходя под вьюгу и строго говоря начальникам, собравшимся возле палатки. — Эта война окончиться завтра…       Вьюга закрывала его глаза, скрывала за собой людей, путала жизни и забирала их, но боль, скрытую ото всех, смог выдать тот же ветер, дав прочувствовать всё: от детей, оставшихся без отцов, до собрата, что видел смерть напарника, которому, буквально, пару минут назад дал руку.

***

      Бледная тень — столь же прозрачная, как кожа её владельца, холодные голубые глаза, но будто не живые. Взгляд бродил по невинно-белому снегу, останавливая азор омутов на кустах роз, что своими серыми унылыми ветками сплетались в одну единую систему шипастым забором. Белые снежинки всегда удивляли его, имея чудесный дар, пряча землю от трупов и крови, но так украшая таинственный сад Рейха, спасая растения и цветы под таким холодным и, одновременно с этим, тёплым одеялом.       Правая ладонь нежно гладит низ живота, из-за чего на ярко-красных губах раползается нежная улыбка, щёки преобретают румянец, а в глазах расцветает тепло. Лишь прозрачная слеза катится с щеки, разбиваясь о пол громким ударом — таким же громким, как хлопок двери, что только что распахнулась. — Украина!. Вот ты, где… Пойдём, нам нужно… — он осекается.       Парень остался на одном месте, смотря в окно и на то, как по-немногу солнце прячет свой взгляд за деревья. Рейх подходит, а украинское сердце давно успело подстроиться под его шаги, стуча от каждого звука его сапогов. Рейх берёт одеяло с кровати, кладя на хрупкие плечи, отчего небесный взгляд отводится от окна и начинает сиять улыбкой — ласковой и нежной. Немецкая душа не может отказать себе в улыбке его маленькой пташки, приобнимая за талию и соприкосаясь своим лбом с его, шепча в его мягкие губы: — Милый Украина… пойдём со мной…       Парень лишь, прикрывая глаза, берёт ладонь Рейха, кладя её на свой живот, улыбнувшись. Вновь открыв глаза, смотрит в омуты металлика, он замер, рука задрожала, а по щекам покатились слёзы. У Рейха — бесконечно беспощадного убийцы, садиста, насильника, по щекам катились прозрачные капли солёной воды, будто всё это время славянин смотрел далеко не в жидкий металл, а на бушующее море с бепроглядным дном. Украина стирает с щёк капли большим пальцем гладя его кожу. — Это будущее… наше будущее.       На щеках не удерживаются слёзы. Они стоят в кабинете Рейха, хватаясь за друг друга сплетая пальцы и слушая, как на первом этаже раздался треск и последующий выстрел. Украина не слышал это, он только кладёт свою голову на грудь Рейха, слушая его сердцебиение, пока мужчина робко подхватывает его на руки, его хрупкое нежное тело.       Запах гари тонким инием ползёт по полу, а реки крови, кажется, сейчас затопят здание. Стук сердца, бешенный стук сердца, Украина смотрит только ему в глаза, как и он в его, не замечая абсолютно ничего вокруг себя. Чёрный вход, Рейх поднимает голову, смотря вперёд, пока Украина закрывает глаза, теснее прижимаясь к нему, сбивчиво дыша, сильно сжав его рубашку в руках. Рейх сбивается на бег, сжимая Украину сильнее. Выдох — зрачки сужаются, тело теряет равновесие, и Украина в панике открывает глаза, как в замедленной съёмке. Кровавое пятно, что вызывает чувство дежавю, Украина не смог удержаться.       Грохот, удар о стену, и бледная ладонь, что упала на паркет. Рейх задыхается, теряя дар речи, смотря на тело своей души, не слушая симфонию ужаса, а только стук его серда, что с каждой секундой замедлялся. Переведя этот взор уже холодных, не читаемых, хищных, на такие же пары, только, казалось, намного безумнее — пистолеты, винтовки, всё направленно на него. Главная ладонь от пистолета, которой поднимается серое облако, в его второй руке за волосы держат главную служанку, сжимая чёрные копны волос. Но в его глазах читается только пустота. Переведя взгляд на своего мальчика, истекая кровью, смотря на безжизненное лицо, тело, лежащее возле стены, его братья, что трогали его душу, его омегу, его истиного!       Они рыдали. Сколько же слёз стикало с их щёк. В голове у Рейха пустота, только громкий шум, а с его губ срывается истошный вой, крик, который разрывает его грудную клетку на части, но он не слышит. Он бьёт кулаками по паркету, но не слышит, только вибрацию под руками. Его подхватывают под плечи, пока мужчина бьётся в безумии, в краю его глаза, остается картинка убитых подчинённых, и раненого лежащего в ещё одной луже крови, только на этот раз уже Росийской Федерации. Он вырывается, бьётся, не чувствуя боли в теле, а только в разрывающемся на части сердце. Войска СССРа окружили коридор, с досадой понимая что сопротивление списало тысячи людей. Огонь — это он видел в последний раз, перед тем как очнуться безвольной куклой в чужих, холодных, жёстких руках, не таких, как у Украины… Без него всё становится не таким. Нет, он не зысыпал, его не вырубали, он сломался в который раз, видя тоненькую струйку крови, стекающую по голове Украины. Пачкая ладони его братьев, казалось, даже безжалостный, Россия очнулся, с отчаянием и слезами на глазах смотря на это. Его волокли по выпавшему снегу, всего чуть-чуть отойдя от поместья отца, чувствует дыхание последствий своих действий.       Он умер. Давно. Настолько давно, ещё когда Британская Империя в войне с отцом и его безжалостным поражением пустила его — шестнадцатилетнего парня по кругу из всех победителей, но он начал дышать снова. Снова вдыхать, когда держал в руках свою жизнь… Пара раненных мужчин падают без сознания. Метель легко забирает их жизни, а его рука не дрогнет. Нет, она наводит пистолет на мужчину с подстреленным боком, курок зажимает палец, а после на него переводят холодный взгляд Рейховых глаз. СССР сжал зубы с оскалом, лишь шепча! — Ты сдохнешь в мучениях!       Выстрел. Попал точно в цель, делая свозное отверстие в голове, разрывая лицо. Тёмная ночь скрывает ужас этого, пока на снег упало тело, из-за чего его невинно-белое полотно украшает себя красным цветом, как мягкий и невинный мак, прекрасная и неподступная роза… Вот он какой… невинный снег.