Любовь превозмогает всё

Saturday come slow Do you love me? Do you love me? Is there nothing there?

Massive Attack - Saturday Come Slow

      — Вы снова это делаете? — упрекающе спросил Накаджима.       — Что "это"? — взгляд Дазая безразлично устремился в синее небо.       — Пытаетесь умереть.       — Тебя это не должно волновать.       Ацуши спрятал лицо за челкой, надрывно задавая столь наивный вопрос:       — Вы говорите это после всего, что у нас было?       — Хм, а что у нас было? — ядовито усмехнулся Дазай, — если ты думаешь, что это любовь, то ты ошибаешься, Ацуши-кун.       Дазай небрежно потянул на себя Накаджиму, и, делая шаг вперёд, сорвался с Лендмарк-тауэра, пролетая бесконечные офисные этажи, которые простирались дорожкой прямиком в ад.

***

      Накаджима, вскочив, точно от разряда током, очнулся в леденящем поту, который неприятно пропитал футболку юноши.        Дазай.        Что сейчас с Дазаем? Где он?       Ацуши проморгался. Его охватило изумление от собственной необоснованной тревоги. Это ведь был лишь сон, да? Тогда отчего он распереживался?       Всё было такое реальное...       Накаджима еще находился на границе состояния между жизнью и смертью, как в своем кошмаре. Приходя в себя за долгие пять минут, Ацуши окончательно успокоил бушующую внутри тревогу, переходящую в тяготящие раздумья:       —А если это вещий сон? Такое ведь тоже бывает. Просто так такие кошмары не снятся. Хочу увидеть Дазай-сана, — Накаджима обычно не наделяет свои сновидения потаенным смыслом — он не был суеверен, однако часто задумывался по малейшему поводу.       Столь реалистичный сон с Дазаем — очередной повод, ради которого он снова сейчас стоит возле квартиры наставника. После настойчивого пятнадцатого стука в дверь Накаджима почти опустил руки. Быть может, Дазай куда-то ушел? Нет, в выходной он обычно долго спит. Незапланированные дела? А может быть просто не хочет открывать, ведь Ацуши та ещё надоеда.       — Дазай-сан, — достаточно громко позвал несдавшийся Накаджима, — если вы дома, у вас... все в порядке? — парнишку не отпускало чувство, что он просто говорит с пустой квартирой. Возможно, так оно и было, если бы с небольшой задержкой не последовал ответ:       — Ацуши-кун, что-то случилось? — еле слышно спросили за дверью. — У меня всё замечательно.       Дазай лжет. Оборотень не настолько наивен, чтобы вестись на эту фальшь, которая так осточертела пареньку.       — Может, откроете?       — Ну что ты так сразу. А если я не одет? — и снова давка в виде шутливого голоса. Пытка Накаджимы продолжалась.       — Тогда одевайтесь и открывайте, — чувство беспокойства снова разрушало.       После минутного затишья дверь неспешно открылась. Накаджима нервно сглотнул, сердце бешено застучало, отбивая сумасшедший такт, а страх смешался со злостью, в купе создавая нечто тошнотворно обжигающе горло.       Перед ним еле стоял улыбающийся наставник, который походил на живого мертвеца. Бледнота кожи нетронутым снегом блестела при мягком солнечном свете. С рук медленно стекала алая жидкость, оглушительно покапывая на линолеум. На беспощадно изрезанных конечностях спутывались новые и старые шрамы, красной паутинной обрамляя худощавые руки, в которой запутался испуганный взгляд юноши.       Конечности медленно потянулись к застывшему лицу Ацуши, словно Дазай — умирающий от жажды скиталец, а Накаджима небольшой, но такой желанный оазис.       Оборотня разрывало изнутри. Он сумел выдавить из себя негромкое:       — Дазай-сан...       На щеках смешались кровь и слезы. А в душе Ацуши отчаяние и боль.       Дазай лишь невидящим взором смотрел на парнишку, чуть пошатываясь. С трудом взяв себя в руки, Накаджима пулей ворвался в квартиру наставника, судорожно ища аптечку. Дрожащими руками, оборотень скидывал вещи Дазая с полок в поиске бинтов и антисептика.        Некоторые вещи разбивались, некоторые ломались под проступающей тигриной силой парня. Бинты. Он нашел только бинты. Стоящий возле двери Дазай безучастно наблюдал за Накаджимой, постепенно спускаясь на пол.       Попытки поиска антисептика оказались тщетны, и Ацуши нехотя взглянул на саке, стоявшее на столе. Накаджима сомневался, правильно ли он сделает, если обработает алкоголем раны — так можно заработать и химический ожог. Выбора нет. Юноша схватил бутылку, и, стремительно подбегая к сидящему на полу Дазаю, вылил немного жидкости на его руки. Осаму зажмурился, стискивая зубы и до боли сжимая кулаки.       Накаджима аккуратно забинтовал руки, старясь не сделать ещё больнее его наставнику. Тяжело дышащий парень присел рядом с Дазаем на прохладный линолеум.       Ацуши даже не стал его расспрашивать, почему он так поступил. А темноволосый был ему за это благодарен.       — Я рад, что ты спас меня, Ацуши-кун, — тихо проговорил Осаму, осторожно трогая ладонь вздрогнувшего Накаджимы, опасаясь, что тот отстранится. А ведь в первый раз, когда оборотень вытащил темноволосого из реки, Дазай лишь дурашливо ругнулся.       Юноша перевел обеспокоенный взгляд на Осаму, который снова нарушил тишину:       — Прости.       И снова он извиняется. Он не должен, не должен...       — Прекратите извиняться, прошу вас! Это моя вина, это я обязан просить прощения. Пожалуйста, простите меня, что я не смог помочь вам полюбить жизнь. Я так жалок, раз считал, что у меня получится, — Накаджима опустил голову, изо всех сил кусая губу, словно в наказание себе.       Дазай схватил подбородок Ацуши, заставляя взглянуть на его лицо, застывшее в немой мольбе.       — Ацуши-кун, не говори так, — пальцы успокаивающе потерли тонкую кожу, — ты не при чем.       Накаджима только сейчас почуял терпкий запах алкогольного яда, плотно исходящий от наставника.       Парень не знал, какие эмоции он должен испытывать. Пусть даже это не его вина, пусть даже ласковые дрожащие пальцы Дазая нежно гладят его лицо, Ацуши не чувствует радости. Ничего не чувствует.       Помолчав некоторое время, он добавил, с горечью поднимая уголки губ:       — Мне это необходимо, — после этой небрежно кинутой фразы, подобие улыбки Дазая деформировалось в ухмылку от неизбежности собственного саморазрушения. Накаджиме стало не по себе.       Оборотень постепенно ломается под настоящим Дазаем — морально искалеченным и давно не претендующим на счастье. Осаму был честен с ним, неприлично честен.       Ацуши пожалел, надломленно спрашивая лишь "почему".       — Потому что так я чувствую себя живым, — усмехнулся Дазай, рассматривая свои забинтованные руки, — хотел бы я умереть - давно бы всадил себе пулю в лоб.       Дазай хмыкнул и обессиленно уронил голову на плечо оборотня, в отчаянии сплетая свои перебинтованные руки с мальчишескими в поисках успокоения. Накаджима ощутил, как холодные, испачканные кровью пальцы наставника трескучим морозом обжигают его кожу, оставляя невесомый иней горькой печали.       Юноша отпустил тревогу, которая часто паразитировала на нервах Накаджимы. Теперь он ощущал вакуум. Пустота оседала глубоко внутри парня, который, сам того не замечая, эмоционально выгорел под поступками его противоречивого наставника. Их отношения сами по себе противоречивые. Ацуши устремил потухший взгляд куда-то в пол, чувствуя шеей волнистые пряди Дазая, в которых уже не хотелось зарываться. Облеченные в любовь привязанность и уважение сменились на бессилие и отчаяние. Он устал и, казалось, догорал на костре Осаму.       Вопреки всему, Накаджима произнес, смаргивая последние слезы:       — Я всё равно вас люблю.       Язычки пламени нежно обвили Накаджиму, а тот, не сопротивляясь, дотлевал в мнимой надежде на недосягаемое счастье.       Два прижавшихся друг к другу безнадёжных человека утонули в беспокойном утреннем сне.

***

      Дазай медленно раскрыл глаза, жмурясь. Под боком спал парнишка, его покрасневшие глаза то и дело подрагивали. Видимо, от кошмаров, навеянных недавним стрессом.       У мужчины получилось встать лишь с третьей попытки. Неспешно накидывая светлое пальто, Осаму покинул квартиру, оставляя дремлющего оборотня одного.       Лоб обдувал неприветливый ветер, беспокоя неприкаянные тонкие стволы деревьев, мятежно колыхающихся под шквалом. Тёмные волосы, которым обычно не присуща покорность, своевольно спутывались от смурной погоды. Впрочем, Осаму не волновало состояние его прически. Его мало что волновало.       Нутро зудело от загнивающейся пустоты. Руки в очередной раз адски жгла боль. Дазай терпеть её не может, но продолжает себя калечить.       Осаму, гонимый самим собой, шел без цели в неизвестность, иногда бросая короткие взгляды на безлюдную улицу, погрязшую в беззвучной тревоге. Пыльные тяжёлые тучи затмили своей чернотой уступающее тьме солнце. Серость разбавляло лишь мягкое свечение красных автоматов, переливающихся различными цветными напитками. Лайтбоксы у кофеин и кондитерских дружелюбно зазывали на чашечку кофе.       Что ж, он ему не помешает, хоть Дазай и не переносит кофеин.       Мужчина вошёл в небольшую кофейню под музыку ветра — мелодично зазвенела подвеска на стеклянной двери. Осаму встретил приятный интерьер в стиле прованс. Песочные стены обрамляли деревянные панно, гармонируя с мебелью из светлого дерева, покрытое ненавязчивыми узором. На столиках скромно стояли бежевые вазочки с искусственной лавандой. Дазаю импонировал подобный стиль — утонченный и слегка старомодный.       Присев за первый попавшийся столик, Дазай заказал кофе и ожидающе сцепил руки лодочкой. Задумчивые карие глаза мужчины наблюдали за жизнью по ту сторону кафе: всё так же мрачно, промозгло и безлюдно. Даже отсюда был слышен бушующий ветер, который, казалось бы, старался прорваться в кофейню.       Под своими мыслями Дазай не заметил, как ему принесли чашку кофе. Отпив пару глотков, Осаму взглянул на еле видное отражение своего лица в темной жидкости. На него смотрел потерянный человек.       Кто он? Дазай лишь догадывался.       "Шут"       "Суицидник"       "Ненормальный"       "Демон"       Из уст самых разных людей Осаму слышал одинаковые суждения, давно ставшие трюизмом для темноволосого. Только нелестные изречения Накахары разбавляли это однообразие.       Чуя... Его бывший рыжий напарник: яркий, непреклонный и со взрывным характером, под стать его способности. Уходя из мафии, он не попрощался с ним. А смысл? Случайность бы снова пересекла их судьбы. Несмотря ни на что, у них была пусть и негласная, но крепкая дружба. Дружба, в которой ненавидят и доверяют друг к другу свою жизнь.       Дазай с отвращением вспоминает отрочество.       Казалось, мужчина изображает самого себя — глубоко несчастного подростка, который вредит своему телу в попытке стать живым, в попытке не сойти с ума и перерезать себе артерию, окончательно покончив со всем. Лишь пытаться умереть, не давая остановиться своему пульсу. Бесконечный механизм, движимый, на удивление, желанием жить, а не существовать, бесцельно пачкая руки в море крови, не имея ценностей и жизненных устоев. Добро, зло? Давай выберет то, что ему залечит раны.       Тривиальные для мальчика смерти, мучительные допросы, пронизанные стальным запахом крови от многочисленных пыток, сотни испуганных вымученных глаз, которые с ужасом недоумевали, как ребенок способен быть столь жестоким.       Осаму ничего не ощущал, убивая очередную перепуганную душу, равнодушно наблюдая за каким-нибудь умирающим мужичком средних лет. Частое хлюпанье ботинок под ногами от алых луж стало привычным, нормально — отмывать в очередной раз заляпанные оксфорды, а пальцы привычно мозолили от Смит-Вессона 38-го калибра. Остальные детишки в это время носились с игрушечными пистолетами, дурачась в перестрелки между собой, а Осаму частенько игрался у себя в комнате со стволом, поднося его к виску.       Возможно, в нем пробудит зачатки чувств своя боль, а не чужая?       В первый раз было больно. Раздражающе больно. Однако, то было желанное чувство.       Во второй раз Дазай ухмыльнулся — это его спасение, это то, что позволило восстать из метафизической могилы.       В третий раз, как за новой дозой, Осаму тянулся охотнее.       И ещё, и ещё, кромсая без задней мысли свои мальчишеские костлявые ручонки, красными путеводными нитями топя Осаму в тьме родной реки, ощущая столь живительную нехватку кислорода, будоражащее разливая эйфорию по больному сознанию Дазая, в очередной раз поглощающий в себя красно-белые пилюли.       Привычка превратилась в стиль жизни. Бинты — его излюбленный костюм, а Дазай — сам себе раб, загнанный в клетку своего бездушия.       С любой привычкой расстаться непросто. Особенно с той, которая рождается из эмоций, прямо из сердца. Дазай честно думал о том, чтобы стать нормальным человеком. Но как? Он столько лет прикрывает свое самоистязание желанием умереть с привлекательной женщиной. Окружающие настолько легко ведутся на этот бесконечный фарс, окутанный мнимым оптимизмом, хитроумно скрываемый всю трагедию своего внутреннего "я" Дазая.       Говорят, честность — лучшая политика.       Из Дазая вышел бы отвратительный политик, ложь которого всегда легко принималась людьми, в отличие от правды.       Но не его пареньком, который изо всех сил старается вытянуть Дазая из его кромешной внутренней тьмы, родившейся во времена мафии, до сих пор верной спутницей идущей с ним бок об бок. Однако была бы у него возможность начать жить заново, он бы повторил всю свою жалкую мафиозную историю. Иначе он бы не повстречал Одасаку, снявший обременительный крест с Дазая, настаивая его на путь диаметрально противоположный; он бы не встретил голодного паренька у реки, рьяно тянущегося за крупицы жизни, с благоговением уплетая чаши с рисом, ныне самоотверженно спасая человеческие жизни. Они с Одасаку даже были слегка похожи, но лишь в одном — с каждым разом реанимировали Дазая.       Осаму слегла улыбнулся от короткой мысли об оборотне. Дазая тянет к нему с неведомой силой. Он боялся отпугнуть это чувство. Что-то большее, чем привязанность и обыкновенная заинтересованность. Любовь ли? Мужчина искренне не знал, всю жизнь прожив в неведении, что можно испытать столь приятный трепет при виде человека, которого так не хотелось отпускать. Осаму никогда не счастливила интимная близость с кем-то. До этого удивительного сироты, появление которого скрасило существование Дазая.       Он начал понимать Одасаку.       Наивный мальчишка, вынесший за детство чуть ли не ровно столько боли, сколько Дазай, но выросший добрым и порядочным человеком. В отличие от Осаму. Он так старается, изо всех сил. Ибо появилась цель его существования. Почему бы и Дазаю не постараться?       Ацуши наверняка перепугается, когда проснется. Увидит, что Дазая нет. Может, он вообще ненавидит Осаму?       — Поделом мне, — печально улыбнулся Дазай, допивая кофе. В голове неожиданно вспыхнула фраза, адресованная Накаджиме.       "Человек создан для революции и любви"       Что ж, Осаму уже совершил маленькую внутреннюю революцию. Дело оставалось за вторым.       Дазай стремительно вышел из кофейни, направляясь к общежитию. Ветер уже не так сильно обдувал, наоборот — проталкивал вперёд бегущего Осаму. Черные тучи рассеивались, казалось бы, под Дазаем, у которого внутри загорелся фитиль жизни. Улицы постепенно наполнялись людьми. И никто не кидал странные взгляды на обмотанного бинтами мужчину, словно это был его последний раз, когда он нацепит эти оковы.       Один короткий толчок в дверь, и он дома — Ацуши растерянно взглянул на него своими живыми глазами, в которых зародились необъятная нежность и облегчение.       — Я... Я так переживал, что вы...       Недоговоривший Накаджима уже утопал в объятиях его наставника, мигом подлетевшему к мальчишке.       — А я думал, что ты ушел, — произнес Осаму, крепче обхватывая юношу.       Горячее дыхание нежно щекотало уши Накаджимы, отчего парень непроизвольно хихикнул.       — Когда вы ушли, я много думал, — Ацуши, слегка отстраняясь, решительно взглянул на Дазая, — я правда очень испугался, когда застал вас таким... Но я сильно вам благодарен, потому что вы позволили мне увидеть вашу боль, — юноша аккуратно провел пальчиком по израненной руке наставника, уже без присущей ему робости. От столь невинных действий Дазай заулыбался, ласково прильнув ко лбу Накаджимы и пронзительно вгляделся в бескрайно красивые глаза, в которых смешались подсолнухи и фиалки       — Я думаю, ты мне очень дорог, Ацуши-кун.       Накаджима расцвел, вспыхнув, точно рассветное солнце, радостно отвечая:       — А вы мне, — мальчик тепло улыбнулся, — очень дороги.       Дазай, наконец, нашёл, для кого будет жить. По крайней мере, попытается.