Стремительно и окончательно

      Нет, и вы всё-таки представляете — они танцевали! Когда-то давно, на выпускном (боже, сколько лет прошло), Лера сбросила свои до ужаса высокие каблуки, встала перед час как бывшей учительницей, босая, зато одного роста, подхватила за талию и молча, не говоря ни слова, утащила на медленный танец. Не думалось тогда о взглядах других учителей, о собственных же родителях, которые танцевали чуть поодаль, об одноклассниках. Всё растворилось и только мягкая ладонь в руке, слегка одурманенный взгляд напротив, устремлённый ровно в глаза девушки, теплота тел и эта тогда слишком непривычная близость — только это было важно. — Наверное, нужно что-то сказать сейчас, — протанцевав добрую половину песни, Лера выдавила несколько слов. — Это не обязательно.       Не обязательно. Да, женщина была права.       На этом диалог и кончился. Девушка смотрела на неё, сквозь неё, вглубь неё, а внутри всё клокотало. Хотелось сказать столько всего — столько о любви! — что это «всё» в миг стало ничем. Нисколько не важны эти слова, когда человек напротив уже всё знает. Уже всё видит.       И они кружились, плавно и медленно, нежно, почти незаметно перебирая пальцы друг друга, играя, поочерёдно надавливая на запястья, прощупывая талию и разбивая пару кирпичей в стене между ними.       Это стало тем воспоминанием, которое после неизбежно с месяц крутится в голове. Лера помнит, как она ходила по улице, снова и снова прокручивая этот момент в юной голове. Она — идиотка! — не запомнила даже песни, хотя та бесспорно стала бы любимой и до боли памятной. Она ничего не запомнила. Только руки, глаза и чувства, в тот момент пробившие насквозь её нутро.       Сейчас, по привычке проснувшись на рассвете, Лера отчего-то вспомнила этот момент. Ненароком и не желая, этот флешбэк вспыхнул в мыслях, да и кто когда-либо об этом спрашивал?       Татьяна Владимировна никогда не носила колец на большом пальце. Сотни фотографий были просмотрены, в надежде не заметить сияния серебра или золота на самом, пожалуй, не типичном месте для носки кольца. И Лера не находила. Но после какого-то момента, каждый раз, когда Лера видела её, на пальцах женщины красовались несколько колец, и одно из них заметно выделялось на большом. — Не пойму, это серебро или золото? — однажды спросила Лера, якобы ненароком и наигранно-обыденно прокрутив кольцо на пальце женщины. — Это сплав белого и жёлтого, смотри, — и женщина сняла градиентом меняющее металл, обрамлённое парой аккуратных камней кольцо и передала в руки девушки. — А я смотрела и всё думала. — У меня есть ещё одно, на это твоё, — женщина кинула взгляд на ладонь Леры, — похожее. — Это тоже очень красивое.       Лера не связывала это со знаками, какими-то штучками, которые известны для малого круга людей, но себя она к этой истории, само собой, приписывала. Девушка носила кольцо только там. Может, она подкинула идею? Дала понять, что так, в принципе-то, тоже носят? А может, она обеспечила не только этот малый сдвиг в голове? Ох, как много «может» в голове этим утром.

***

      Девушка чувствовала себя свободно. Не ощущалась и толика вины, неправильности или сожаления за вчерашнюю ночь. В её голове подобная история прокручивалась столько раз, что та стала абсолютно нормальной, желанной и единственно верной. Они были вместе так долго и никогда, так сроднились в обоюдном молчании, знали друг о друге так много из «внутри» и так мало бытового, что ничего удивительного по праву не произошло. Она отдавала чистейший поток нежности, теплоты — любви, впрочем — и чувствовала что-то подобное от женщины. Ох, если бы только не переборовшие её слёзы.       Лера повернула голову на размеренное дыхание, увидела нагое хрупкое плечо, бархатную спину, едва заметный ряд позвонков, вовремя спрятанный под рубашкой, и так захотелось ей коснуться этого волшебства губами, что внутри похолодело от страха. — Хей, просыпайся, — девушка мягко повела рукой от плеча к локтю, — или вы желаете завтрак в постель? — А что, так можно было? — Повернувшись, заспанным голосом ответила женщина. — Доброе утро. — Доброе, — свести улыбку с лица было невозможно, — так что, несу?       Одной ответной улыбки, хитро-игривой и такой живой, было достаточно, чтобы Лера бодро подскочила и отправилась готовить завтрак.       Женщина же закрыла глаза ладонями и с несколько минут просто пыталась прийти в себя. Нет, она не обладала мысленной легкостью, особенно когда дело касалось собственных поступков. И что это чудо, вдвое младшее её саму, с ней вытворяет? Но об этом она подумает после. — Эй, так нечестно! — Заприметив уже освежившуюся в душе и переодетую женщину, Лера вскинула руками и наигранно приказала: — Марш в постель! — Да ну тебя. Ты ещё дольше готовь, — она победила, — что тут у нас?       На тарелке уже были выложены бутерброды с — несомненно — цельнозерновым хлебом, творожным сыром, авокадо, красной рыбой и остальной приблудой «функционального» питания. На сковороде дожаривались яйца. — Так интересно замечать, как у людей меняются пищевые привычки, — начала женщина, — раньше, знаешь, как все ели: пожирнее, побольше, да повкуснее. А сейчас — если жир, то растительный, если хлеб, то только из отрубей, не колбаса, а рыба. — Так хороше же? Люди думают о своём теле, ценят себя больше, пусть это и навязано мега-машинами. — Я согласна, что хорошо. Просто удивительно. Мега-машинами? — Ну, государством, СМИ, — Лера закончила готовку и указала на стол, — прошу.       И было вкусно.

***

      На улице было зябко. Пальто женщины не проходило по температурному режиму, поэтому Лера вытащила плотную джинсовую куртку с подкладкой из шерсти и любимые, а от того и очень бережёные, кроссовки. — Ты похожа на.., — Лера смотрела на этого подростка и дивилась. Да, пальто под её внутреннее состояние всё же вписывается лучше. — На тебя, например! — Женщина критическим взглядом поглядывала в зеркало. — Но хоть удобно. Пойдём?       И они вышли. Под руку, с широким жёлтым зонтом, вместе и порознь двинулись освещать серые улицы. — Ну и как твои впечатления? — Лера нарушила привычное молчание. — А не видно? — Да всё же хочется услышать, — девушке хотелось её послушать.       Татьяна Владимировна же, словно пропустив мимо это «хочу», преспокойно шагала дальше. — Спасибо. — Шёпотом произнесла женщина спустя несколько добрых минут. — За поездку? — Спросила Лера и получила лишь едва заметный кивок. — Ты не представляешь, какое это удовольствие для меня. Поэтому благодарить, в целом, и не за что. — Всё равно. Пару лет назад ты спросила меня, могла бы я поехать куда-то без Андрея. Тогда бы я не смогла. — Мне и двадцати не было. — Ты тогда как раз собиралась в Европу на полгода. — Я помню.       Дождь кончился, а героини давно миновали центр этой сегодня хмурой, но не менее прекрасной Праги. В закоулках и узких улицах девушка всегда находила нечто близкое и своё, поэтому эти локации были давно ей знакомы. — Зайдём? Надоело мне это чешское пиво и трдельники! — Они как раз проходили мимо одного кафе, гордо носившее название с окончанием на «флё», а потому логично было подумать, что это что-то французское, затерявшееся среди других забегаловок.       И мы можем провертеть время уже сейчас, символично же и вполне художественно — где картина началась, там и суждено ей кончиться. Но, может, доживем эти последние часы с ними рядом? Мы ведь не подглядываем, да и это, ко всему прочему, не считается. — Если ты хочешь увидеть одно красивое место, нам пора собираться. — Что за место? — Ну, я скажу только, что это природа и я часто туда езжу. Успокоиться или словить состояние. — Пойдём.       И они пошли. Добрели обратной дорогой до уютной квартиры, которую Лера уже не первый месяц снимала в надежде переехать сюда насовсем, вместе собрали небольшой чемодан, с которым приехала Татьяна Владимировна и почти вышли из квартиры. Женщина чувствовала себя здесь настолько комфортно и по-домашнему, что создавалось ощущение, словно она живёт здесь давным-давно или, хотя бы, наведывается сюда раз в пару месяцев. Ей не хотелось уезжать. Совсем не хотелось.       Она ходила по комнатам, привычно проверяя, всё ли собрано, и наткнулась на ежедневник, исписанный знакомым почерком и небрежно брошенный здесь, на столике возле дивана.       «Тебе» — гласила скромная надпись на конверте, который аккуратно лежал меж листов.       «Как она всё продумала?» — завертелось в голове женщины, в то время как руки, уже без дрожи, открыли конверт.       «Не могу насмотреться на тебя, пока ты спишь…» — и снова это откровение, полностью обнажённая правда, искренние, не притоптанные чувства, снова всё это здесь. И вновь колотящееся сердце, не сумевшее привыкнуть к такой наготе чувств, непроизвольно текущие слёзы, мешающие читать и без того корявый почерк, и снова эта искусительница на все сто процентов в её голове.