Gigolo

И если бы Вселенная могла останавливаться лишь от одной неожиданной фразы, то всё бы замерло в данную секунду. Планета перестала бы крутиться вокруг своей оси, все объекты оторвались бы от её поверхности и полетели бы на восток с высокой скоростью, а затем упали вниз. В одном полушарии стало бы жарко, словно в пустыне, а в другом холодно, как в Антарктиде. И сейчас Джию — это Антарктида, когда Чонгук — пустыня. Ему жизненно необходимо влиться в жизнь девушки со всем своим теплом, неподдельными чувствами, очевидной наивностью, чтобы планета продолжила своё движение, чтобы мир лишился катаклизмов и успокоился. Чтобы баланс восстановился. Вселенная никогда не остановится для всего живого, планета будет крутиться вокруг своей оси, а мир продолжит существовать. Всё будет идти своим чередом, без сверхъестественных аномалий, без стихийных бедствий. И Джию крепко верит в это, потому что внутри неё происходит самый настоящий апокалипсис, который Чонгук словно под видом несуществующей сыворотки ввёл внутривенно при первом же своём появлении, отчего все прежние принципы и устоявшиеся убеждения об отношениях с жиголо медленно, но верно погибают. Невинность с бросающейся в глаза детской доверчивостью Чонгука вызывает не только непредвиденное желание нежить и лелеять нетронутое никем ранее создание, но и позаботиться о нём, вдохновляя на совершенствование и саморазвитие. Джию хочет лично наблюдать, как он преодолевает все границы и преграды именно с ней, как становится мужчиной благодаря ей, как робость со смущением сменяется уверенностью с решительностью. — В таком случае контракт вступает в полную силу, а у тебя больше не будет возможности, чтобы его разорвать, — сдержанно произносит девушка, не расспрашивая о сделанном Чонгуком решении. Ей одной фразы достаточно, чтобы ощутить его с каждой проведённой вместе минутой усиливающееся влияние на себе. Если он продолжит парировать о своих светлых и тёплых чувствах, которые являются для него первыми, неиспорченными и чистыми, то Джию отдаст ему всё и даже больше. Потому что невозможно смотреть в доверчивые глаза с безразличием и равнодушием. Невыносимо сложно. — Что бы я ни делал и как бы себя ни вёл, но контракт будет действовать, пока срок не истечёт, верно? — с некой лукавостью спрашивает Чонгук, подходя к Джию медленно, неторопливо. Он знает слова, которые хочет услышать, и если девушка их произнесёт, то одной преградой между ними станет меньше. — Верно, твои шансы на свободу погорели безвозвратно, — без лишних сомнений подтверждает Джию и поворачивается лицом к Чонгуку, который только что остановился около рабочего стола госпожи. Он с трудом сдерживает радостную улыбку от услышанных слов, смотрит на нуну увереннее, чем обычно, но долгого зрительного контакта не выдерживает, когда новый волнующий его вопрос всплывает в голове, вызывая истинное смущение и неловкость. Чон отводит пропитывающийся похотью взгляд в сторону, прикусывая нижнюю губу, пока сжатые ладошки начинают потеть от волнения, нужда в потреблении кислорода стремительно увеличивается, отчего необходимость озвучить вопрос не исчезает: — Нуна, когда мы перейдём к тому, что прописано в контракте? — охрипшим голосом спрашивает Чонгук, чувствуя, как волнение разливается по телу обильной и тягучей патокой. Ему дрожащие руки хочется встряхнуть, чтобы не чувствовать побуждающие к движению импульсы, нарастающее между ними давление. Пробежать несколько километров больше не кажется непосильной дистанцией, и если Джию выгонит его за дверь, то он понесётся так быстро и далеко, пока не почувствует лёгкость от нахлынувшей тревоги и ноющую боль в ногах, колющие ощущения в животе, что так неприятны, но так необходимы. — Ты ещё не готов к полноценному сексу, Чонгук, — легко отвечает Джию, бросая скрытый вызов подчинённому. Он должен показать себя без излишней скованности, преодолеть предшествующие барьеры, чтобы выйти на новый уровень, где процессом правит не только девушка, но и мужчина. Чонгук же ещё только мальчик. Слово «секс» из уст девушки прекрасно доказывает неготовность Чона: его щёки мгновенно вспыхивают от прямолинейности госпожи, глазки широко распахиваются, а в горле чувствуется огромный ком, который парень шумно сглатывает. Он опускает лицо, чтобы скрыть свои эмоции, чувствуя, как на мгновение появляется желание стереть самого себя с лица земли и не существовать. Стыдно, неловко, волнительно. — К нему я был готов больше, чем ко всему, что ты делала сегодня со мной, — лепечет Чонгук негромко, запуская руки в карманы брюк и перекатываясь с пятки на носок. Невинность с безобидностью так и хлещут из него, заставляют идти на поводу, подчиниться просьбе. И Джию бы переступить через себя, позволяя Чонгуку выполнять свою работу в полной мере, озвучить ему все ошибки и обучить, делая из податливой глины прекрасную скульптуру. Однако госпоже данный метод не по душе — слишком скучно, просто и доступно. Девушка желает, чтобы Чонгук сам искал ответы к её телу, учился на своих ошибках, перебирая все возможные варианты удовольствий, ласк, нежностей, чтобы его вели собственные чувства и ощущения, а не предложенные порнографией советы, чтобы он получал наслаждение не только от того, что делает с ним нуна, но и от собственных действий млел. Секс должен стать гармоничной мелодией, где каждое касание, стон, поцелуй будут идеально взаимосвязаны, словно ноты безупречной песни. Первую половину дня мелодию подбирала Джию, и сейчас пришла очередь Чонгука. Его черед добавлять ноты. — Ты же понимаешь, что секс без прелюдий — это пустота? Всё, что было утром — необходимо, — мягко произносит девушка, близко подходя к Чону, и выжидающе смотрит на него. Настолько близко, что может видеть подрагивающие ресницы и завораживающий шрам на щеке, историю которого хотелось бы узнать за завтраком, обедом или ужином. Без разницы, но о парне знать хочется всё. — Посмотри на меня, Чонгук, — и он медленно переводит волнующийся взгляд на нуну, поджимая губы из-за охватывающей его внутренности тревоги. — Когда ты более-менее привыкнешь к ласкам, тогда и перейдём к тому, о чём прописано в контракте. Нам некуда спешить, мы ничего не теряем, — а Чонгук чувствует, как теряет крышу и свою независимость от плотских утех, жаждет утонуть в Джию с головой, ощутить её полностью. Кажется, что дамба со сдержанными гормонами рушится, физиологические потребности дают о себе знать, и Чон не может их удержать. Ему больше нечем их затмевать и перекрывать. Если раньше его вожделение терялось за сильной жаждой сбежать из интерната, начать новую жизнь за пределами ада и добиться успеха, то сейчас он впервые ощущает приоритет своей похоти. Он готов заскулить от того, как хочет касаний, ласк, нежностей, поцелуев, а что ещё более значимо — Чонгук хочет ласкать в ответ. Его глаза неподдельно светятся от каждого тактильного контакта с Джию, внутри разливается тепло вместе с блаженным трепетом, а сам он тает. — Ты с самого утра доставляешь мне удовольствие, и я хочу попытаться доставить тебе наслаждение тоже, — с внутренней паникой произносит Чонгук, боится получить отказ в ответ на порыв смелости, но новая преграда всё равно преодолевается. Трусость в словах постепенно растворяется, и ответ Джию либо нарушит минутную уверенность Чонгука, либо подпитает, побуждая к полному исчезновению. — Попробуй, — вызывающе отвечает девушка, смотрит в потемневшие чонгуковские глаза слегка прищуренно, расстёгивая единственные маленькие пуговицы-бусины в зоне декольте на идеально облегающем её тело платье. Джию без смущения поддевает тонкие бретельки пальцами, позволяет им скатиться по изящным плечам и открывает вид на небольшую, но упругую грудь. Ей хватает оголиться по пояс, чтобы Чонгук почти лишился воздуха и рассудка, забыл все свои намерения на неё, на университет, на жизнь. У него в голове сплошное перекати-поле. Пустота, граничащая со взрывом Вселенной. Однако Чонгук медленно преодолевает свою парализованность, тянет ручки к талии девушки и напирает слегка вперёд, прислоняется своим телом к её, пока их не останавливает стол Джию. Чон совершенно не отдаёт себе отчёта за свои действия, словно поставил собственный разум на автопилот и снял с себя всю ответственность за происходящее в ближайшем будущем. Он скользит одной ладонью ниже по талии, очерчивает ягодицы и спускается к бедру, которое успел утром пометить, вжимаясь в него от наслаждения, а другой ладонью прижимает к себе крепче, чтобы подсадить хрупкую нуну на стол. Ему нужно сравнять их позиции, накинуть себе очки и баллы, и он уравнивает. Прелестное лицо Джию теперь ближе к его, отчего слышится слегка неровное дыхание прямо у самого уха. Желание сбить его окончательно начинает преобладать, отчего Чонгук с особой нежностью целует девичью шею, аккуратно посасывает кожу и трепетно зализывает слегка покрасневшее место. Засоса на смугловатой коже госпожи не останется, Чон не позволит себе запятнать её даже маленьким пятнышком. Он неторопливо спускается ниже, наслаждается привкусом кожи, от которой веет пряностью, пока его руки блуждают по оголённой спине, прощупывая каждое ребро и каждый позвонок. Чонгук желает запомнить всякую мельчайшую деталь её тела, услышать все вариации стона и хныканья, насладиться вдоволь. И пока ему позволяют — он берёт своё, достигая губами зоны декольте. Чон деликатно прикусывает набухший от его неспешных ласк сосок, мягко играется и слышит первый полноценный стон из уст нуны, чувствуя не только её мурашки по коже, но и свои. Слышать человека слишком приятно, ласкать — запредельно. Чонгук осыпает нежностями каждый открытый дюйм девичьего тела без резких движений, уделяет особое внимание вздымающейся от учащённого дыхания груди, топит себя и Джию в нахлынувших ощущениях, отчего переживает подступающую жадность и ненасытность. Ему внезапно ударяет в голову желание спрятать девушку, словно она — это самая ценная и дорогая игрушка, которая когда-либо у него была. Такую хочется оберегать, держать в целости и сохранности, подальше от завистливых глаз, пылинки сдувать, класть рядом с собой в кровать, но никому не отдавать и не позволять посторонним с ней играть. От охвативших его чувств Чонгук прижимает Джию крепче, словно в ней заключается вся его жизнь, и уносит в маленькую комнатку, осторожно укладывая на кровать. Он нависает сверху, не смеет переносить свой вес на госпожу, а его ласки не прекращаются ни на секунду, благодаря которым он расплавляет холодную натуру нуны. Девушка поддаётся каждому порыву, прогибается под мужским телом до хруста и не смеет возмущаться, получает истинное удовольствие. Никто прежде не изъявлял столько нежности и любви в своих сладостных пытках. Никогда прежде аккуратность и нежность не доминировали над похотью и развратом. Никогда прежде прелюдии не были желаннее секса. Джию протяжно стонет от блуждающего по ареолам языка, вожделеет дотронуться до мужского тела подобно Чонгуку, чья ладонь скользит вверх по её бедру, поддевая кромку кружевного белья. И девушка пытливо ожидает, когда он скользнёт ниже по тазобедренной кости между бёдрами, проведёт пальцами по нервному комочку, отчего хнычет сквозь сомкнутые губы. Слишком много желания в одной хрупкой особе для неопытного Чонгука, который действует в соответствии со своими ощущениями, когда ей откровенно хочется большего. Каждый её орган горит огнём, а низ живота служит адом всего тела, словно эпицентр бури вместе с землетрясением находится именно в нём. И Джию уже готова перенять инициативу на себя, сменить положение, оказываясь сверху, как в комнате раздаётся телефонный звонок. — Не бери, нуна, — умоляюще просит Чонгук, проводя пальцами между ног, отчего Джию в наслаждении откидывает голову назад. Её громкий выдох проскальзывает в каждый угол, проникает в самую маленькую щель комнаты, а звон телефона становится шумом, словно помеха на радио. Помехой для них с Чонгуком. — Я на работе, поэтому обязана ответить, — прерывисто и мягко проговаривает девушка, бессильно тянется к телефону, чувствуя скользнувшие по половым губам длинные пальцы. — Ты не посмеешь продолжить. — Пожалуйста, позволь… — умоляюще смотрит на неё Чонгук, не смея вводить внутрь пальцы, пока не услышит положительный ответ. Совесть не позволяет пересечь желанную грань с нуной без спроса и по собственному желанию, нарушить правила контракта, прибегая к самодеятельности, поэтому он терпеливо ожидает и лишь слегка надавливает на нервный комочек. — Моя очередь доставлять тебе удовольствие, нуна, — и скажи он это в любое другое время, то очередь действительно бы принадлежала ему, как и сама девушка, но не сейчас, когда Джию видит отражающийся в потолок красный индикатор опасности от прибора датчиков. На первом этаже здания создана проблема из-за неё, и владелица компании обязана спуститься, разобраться в ситуации, устранить неполадки. Времени на Чонгука больше нет. — Твоей очереди никогда не будет, — холодно отвечает госпожа и прижимает Чона к себе, чтобы в следующую секунду оказаться сверху. Доигрался. — Всё, что сегодня происходило, было лишь по моей воле, а не твоей. Учти это, Чонгук, потому что я буду брать расчёт в любое время суток независимо от очереди, твоего желания или твоих возможностей, и ты будешь обязан мне его предоставить в любом виде, — щёлкнув его слегка по носу, Джию встаёт с накачанного тела и стремительно покидает комнату, отчего Чон моментально теряется в пространстве. Переменчивость обстоятельств никогда не станет для него нормой, как и поведение нуны. Она спокойно может переключиться с возбуждённого состояния на рабочее, влиться в рутину, оторвавшись от их личного мира с Чонгуком, где нет места трудовым будням, внешним проблемам. Её привычка уходить и оставлять за собой последнее слово — это яркий пример властного человека, которого мало заботят мысли, переживания и чувства подчинённых. Они всегда покидают напряжённую атмосферу с поднятой головой, оставляя последнее слово за собой, которое не подвергается осмыслению, оспариванию. Всё должно выполняться с первого раза, без излишних затрат времени и права на ошибку, без истерик с вытекающими скандалами. Дел в компании слишком много, чтобы тормозить процесс из–за прогнившей детали. В противном случае она будет с лёгкостью заменена, поскольку желающих встать на место предшественника предостаточно. Чонгук прекрасно осознаёт структуру процветающей с каждым днём всё больше и больше компании, видит восхитительный результат под влиянием холоднокровного диктатора, чьи методы приводят к успеху и развитию. Все не покладая рук трудятся, идут за Джию уверенно, верно, честно. Они полностью доверяют ей, её решениям, когда она всецело полагается на них. Механизм компании работает идеально, без малейшего скрипа, и Чон не может перестать восхищаться руководительскими навыками своей госпожи. И он гордился бы Джию ещё больше, если бы она не распространяла своё властное поведение на его персону, заставляя прийти к смирению, что если он поддастся чувствам в неуместное для неё время, встанет против планов девушки или помешает ей на пути к цели, то его заменят без малейшего сомнения, по щелчку пальцев. Быть жиголо Джию — это слишком заманчиво в стенах агентства, о чём Чон успел наслушаться, пока девушка подбирала себе нового кандидата, и любой будет выполнять все её прихоти охотно, с неподдельным желанием. Но Чон не понимает, как можно держать себя в руках, не млеть от девичьих прикосновений и совладать с разумом, когда Джию беспечно топит его в немыслимых ощущениях, балует своими ласками в первый же рабочий день и сжимает чонгуковское сердце своими изящными пальчиками. Не знает, как ему относиться к своей работе, которая идёт вразрез с требованиями контракта и наперекор всем ожиданиям. И не имеет никаких идей, как остановить разрастающееся любовное чувство, не дать ему распространиться по кровеносным сосудам, заполняя сердце до краёв. Чонгук не имеет ни малейшего понятия, пытается смириться с отдалённостью Джию, её эмоциональным барьером, сталкиваясь с ним после каждой их близости, а на душе всё жалостливо сжимается, становится тоскливо, досадно. Надежда на настоящую любовь кропотливо разрушается на глазах, канет в бездну в медленном темпе. Он с горечью приходит к выводу, что никто не полюбит уличное отребье с пустыми руками. В современном мире никого не интересует щедрая и добрая душа, благие намерения, если ты ничего из себя не представляешь и ничего не имеешь. Все помешаны на выгодных сделках, даже в любви, а у Чонгука ничего и нет, кроме незапятнанного сердца. Всё, что он может отдать — это себя целиком во власть человека. В уголках глаз собирается солёная вода, и Чонгук пытается ухватиться за реальность, не дать чувствам выйти наружу. Он переворачивается на бок и сворачивается на постели в клубочек, подтянув согнутые колени к подбородку. Одиночество мгновенно напоминает о себе вновь, ранимость делает беззащитным, зависимым, словно Чон никогда не выбирался из интерната, никогда не чувствовал заботу чужого человека, хоть и на мгновение. Ему страшно прикрыть глаза, чтобы дать слезе скатиться, потому что он боится потерять идеальную картинку перед собой и оказаться в месте, где все до ничтожности пагубно.

Боится потерять малейшую надежду на рай.