Gigolo

— Прости, нуна, — тихонько произносит Чонгук с осознанием, что против установленных правил идёт, нарушает их добровольно и угрызений совести не испытывает, со своим вожделением бороться откровенно не желает, испытывая неистовую жажду утопить Джию в своих пусть и неумелых, но чистосердечных ласках. Затаив дыхание, он медленно стягивает с ног госпожи одеяло, внимательно следит за её реакцией и облегчённо, почти бесшумно выдыхает, когда Джию на его манипуляции не реагирует, продолжая крепко и безмятежно спать. Ни один мускул на её умиротворённом лице даже не дёргается, в отличие от возбуждённого органа Чонгука, что нуждается не столько в свободе от одежды, сколько в доводящих его чуть ли не до аритмии касаниях, откровенных ласках, влажном языке девушки. И его мозговая активность предательски подливает жару, в красках воспроизводя незабываемые выходки нуны: её сомкнутые пальчики вокруг члена, движущиеся вверх и вниз; её язычок, которым она так увлечённо вырисовывала узоры по всей длине плоти, обводя кончиком языка пульсирующие венки и собирая выделяющуюся смазку с головки; её пухлые и влажные губы с его спермой в уголках губ, а звук глотания, что отдаётся эхом в голове, становится пределом. Будоражащие воспоминания словно сдавливают лёгкие, выбивают весь кислород, которого и без того катастрофически не хватает, приоткрытые губы сохнут. Чон пытается прогнать застилающую глаза пелену, запрокидывая голову назад, обрести прозорливость и отвлечься от своих внутренних ощущений, чтобы полностью отдаться своему делу в попытках доставить то запредельное удовольствие, с которым она его сегодня без конца сталкивала. Чонгук хочет, чтобы она тоже вспоминала о нём с заглушенным стоном на губах каждый раз, когда они находятся врозь, призрачно воспроизводя в памяти его нежные касания. Он хочет влиять на неё так же сильно, как и она на него, вызывая дрожь в любое время и в любом месте лишь одним упоминанием его имени. Чонгук тяжело сглатывает собранную по каплям слюну, смачивая пересохшее от возбуждения горло, и кончиком языка по сухим губам проводит, когда опускает свой томный взгляд на девушку, мгновенно замирая при виде завораживающей картины перед ним: оголённые стройные ножки, которые он не осмелился рассмотреть ранее, купаются в холодном свете луны, как и всё идеальное для него тело; талия кажется ещё тоньше из-за того, что Джию по привычке держит руки над головой вытянутыми вверх и скрещёнными между собой в зоне запястий, слегка прогибаясь в спине. Подсвеченная ночным светилом кожа натягивается на выпирающих ребрах, отчего животик кажется впалым, а тазобедренные косточки – заметнее. Сильное влечение к изучению чужого тела заставляет его засмотреться и забыться, затуманенным взглядом зависнуть на одной детали, что вызывает микроинсульт у неготового к столь откровенному образу нуны без белья. Если до этого он предполагал и надеялся на её обнаженность, то сейчас смущённо рассматривает нагое тело. Осознаёт, что Джию спит, не подозревая о его присутствии в своих хоромах, но неловкость всё равно застилает мгновенно потёкший разум. Его щёки полыхают самым ярким пламенем, в жилах кровь уже не то что бурлит, а намеревается выплеснуться наружу через наружный покров, истощая молодое тело. «Чёрт возьми», — проклинает себя и своё бешеное возбуждение Чонгук, поспешно покидая комнату девушки. Ему хочется сорвать с себя одежду вместе с кожей, но лишь бы не чувствовать, как его выворачивает наизнанку от своих похотливых и развращённых желаний. Они граничат с изнасилованием, могут привести к пагубным последствиям, угробить всю его жизнь и похоронить под плинтусом. В груди щемит такое навязчивое чувство, словно он падает в чернильную яму, пытаясь ухватиться за выступы морали и правильности, но вместо успешных попыток спастись соскальзывает с каждого, продолжает падать вниз. Чонгук всё ближе к решению вернуться в спальню Джию, нарушая все пункты договора о неприкосновенности без приказа, и всё дальше от необходимости удалиться в свою комнату, дождаться её пробуждения, поспать. Но только юному и неопытному парню до невозможности сложно спокойно спать в доме, где находится девушка, до которой дотронуться – это лишь руку протянуть. Невозмутимо расхаживать по апартаментам, где всё пропитано уникальным ароматом нуны, что подпитывает с ума сводящую тягу к доступному телу неистово, кажется полным бредом. Выдержать целую ночь и не сорваться в столь совращающей обстановке кажется невыполнимым заданием. Но не теряющий надежды Чонгук старается быть покорным и послушным, бежит в свою комнату по коридорам пентхауса и запирается изнутри. Он тяжело дышит, словно пробежал несколько километров в попытке ускользнуть от убийцы, но на деле бежал лишь от себя и своего поехавшего разума. Рев разочарования срывается с его уст, когда Чон скатывается спиной по двери, присаживаясь на холодный пол. Он пальцами зарывается в свои взъерошенные после бега волосы, оттягивает их у корней и недовольно стонет. Ему стыдно от своих грязных и пошлых мыслей, существенно из-за появившихся намерений пойти против правил нуны. Его изнутри колотит дико, что терпеть просто нереально сложно, а заглушить другим делом – невозможно. Однако Чон не спешит сдаваться раньше времени, поднимается на ноги и идёт в свою ванную комнату, почти срывая с себя пропитанную потом одежду, что так неприятно стягивает взбудораженное тело. Из-за давящего на его достоинство белья он шипит свозь сжатые зубы, находясь не в состоянии терпеть столь изводящие его ощущения, резво избавляя себя от одежды совсем. Даже раздевание вызывает у него удовольствие, приятную дрожь по всему телу, и это последняя капля в тёмный омут. Как ни крути, а касания ему жизненно необходимы сейчас. Войдя в душевую кабинку, Чонгук включает тёплую воду и бесстыдно обхватывает пульсирующий член рукой, слегка сдавливает его в своей хватке у основания. Его руки – это совершенно не то, что он хочет чувствовать сейчас и во что желает толкаться, чувствуя тесноту и узость. Ему необходим рот нуны или её изящные пальчики, от которых кончить хочется в одно мгновение, практически сразу сдаться ей без боя, но каждый раз приходится терпеть, сдерживаться и контролировать себя, чтобы не облажаться на глазах работодательницы, не потерпеть поражение. Не потерять работу, где ему платят далеко не за быстрый конец. С уст парня мгновенно слетает стон разочарования лишь от одного мелькнувшего воспоминания своего незамедлительного финала, которое он вливает в океан вожделения, набирая темп в попытках продержаться как можно больше времени перед разрядкой. Его веки расслабленно опускаются, разыгравшееся воображение незамедлительно подключается к процессу, помогает представить Джию рядом с ним, словно все манипуляции принадлежат ей. Её имя слышится сквозь шум воды, и Чонгук понимает, что пропал, когда кончает на стену, а внутри по-прежнему теплится желание вернуться в комнату нуны. Его до сих пор разрывает на части. — Я пытался, нуна, — оправдывает себя в очередной раз Чонгук, так и не справившийся со своей жаждой почувствовать нуну, выходит из душевой поспешно, обтирается полотенцем и надевает пижамные штаны с футболкой, считая, что полуобнажённым возвращаться в спальню Джию – это наглость. Он замирает перед дверью своей комнаты, топчется на месте, мечась в правильности решения, но всё же опускает ручку двери с замиранием сердца. Один шаг за пределы комнаты – это одна сломанная стена в его сознании, которые Чонгук преодолевает, делая один шаг за другим. Расстояние до комнаты Джию становится всё меньше, а до комнаты Чона – больше. У него словно нет пути назад, дорога следом за ним обваливается и ссыпается, образуя обрыв, поэтому он идёт вперёд, пока вновь не останавливается около двери – последняя преграда между ним и Джию. — Будь что будет, — нервно проговаривает себе под нос парень и входит в комнату, взволнованно кусая нижнюю губу. Внутри приятно вяжет от истомы и предвкушения, а в потемневших глазёнках полыхает пламя. Он вновь скользит взглядом по прекрасному телу, заостряет внимание на каждом элементе, чтобы запомнить досконально, подробно и детально. Ему кажется, что это его последний и единственный шанс на подобную роскошь, поэтому Чон не торопится, рассматривает завороженно, а внизу живота разливается не столько тепло, сколько до сих пор бурлящий кипяток. Он бесшумно останавливается около края кровати, подмечая, что нуна держит ноги в очень выгодном положении: правая чуть согнута в колене, а левая выпрямлена. Она даже спит грациозно и изящно, что вызывает восхищённую улыбку уголками губ у него. Нормы и правила вылетают из затуманенной головы, не тревожат разум, не терзают совесть. Чонгук полностью сломлен своей похотью и желанием доставить нуне удовольствие, разводя в сторону её притягательные ножки. Крепко спящая Джию даже не вздрагивает, лишь податливо разводит их под воздействием чужой силы и не сопротивляется, полностью своему жиголо непроизвольно подчиняется, позволяя ему разместиться корпусом между ног и попробовать нечто новое в своей сексуальной жизни. Вновь с ней. Всё первое снова только для неё. Чонгук бросает последний взгляд на нуну перед тем, как осторожно провести языком по малым половым губам и увлажнить их своей слюной, не совсем понимая, что именно должен делать и каким образом. Ему неизвестна техника, что может довести Джию до накрывающего с головой экстаза, но Чон старается познать все её слабые точки практическим путем, касается аккуратно и нежно, с увлечением. Он совершает круговые движения вокруг клитора, слегка надавливает на нервный комочек кончиком языка и слышит томный вздох нуны сквозь сон. Мягкие стоны, срывающиеся с её губ, звучат так прекрасно, что Чонгук не хочет лишать себя наслаждения слушать их дальше, пока сердце в груди замирает при одной мысли, какие последствия могут накрыть его в любой момент из-за столь наглой выходки с его стороны. И как бы страшно ему ни было, какие кричащие о себе в его голове риски ни выбрасывали бы в жестокую реальность, Чонгук продолжает ласкать её с надеждой, что всё останется во сне, пройдет мимо спящей нуны, пока он проникает языком внутрь. Его касания приобретают напористый и пошлый характер, чередуясь с медленными, тягучими, плавными. Он обводит влажные от естественной смазки складочки и вновь входит внутрь, чувствуя, как девушка всем своим телом вытягивается подобно натянутой струне. И именно в этот момент ему стоило остановиться, оставаясь незаметным, приятным сновидением, потому что столь невинные касания терпеть невозможно даже во сне. Джию тяжело выдыхает от трепетных ощущений между ног, открывая сонные глазки с неистовым желанием посмотреть на смельчака, что творит столь невероятные вещи своим языком. Но видеть Чонгука, чёртового девственника без малейшего опыта, – это прямой путь в психушку. Она не верит своим ещё слипающимся глазам, судорожно хлопает ресницами, но когда картинка остаётся прежней и не терпит изменений, то с блаженной улыбкой опускает голову на подушку. Её рука по инерции тянется к тёмной макушке парня, и как же ощущается дрожь его тела, когда она пропускает свои тонкие пальчики между смольными прядями, направляя не сказавшего ни слова Чонгука в соответствии со своими ощущениями, что заставляет метаться на постели от удовольствия в попытках добраться до разрядки с приятной подачи своего подчинённого. — Чонгук! — стонет неподражаемо Джию, вскоре всем телом содрогаясь от нахлынувшей эйфории и чувствуя опьяняющую её вялость, слабость. Она умело собирает себя по осколкам, пока Чон со сладкой улыбкой вытирает свои покрасневшие губы, стирает смазку ладонью, влюблённо наблюдая за покорной нуной. От неё взгляд оторвать невозможно, как и желанию целовать великолепное тело не хочется препятствовать, поэтому он оставляет нежные поцелуи на внутренней стороне бедра, робко касается кожи со всей существующей в нём любовью. — Скажи мне честно, Чонгук, — подаёт голос Джию и садится напротив подчинённого, подгибая ноги под себя. Она накрывает тело одеялом, чтобы не смущать младшего, напрягающегося от странного тембра. — Ты читал пункт, в котором говорилось, что самодеятельность – это одна из главных причин увольнения? — и Чонгук кивает, сглотнув от медленно проникающего в вены страха. — Тогда скажи мне, дорогой мой мальчик, почему я должна оставить тебя после столь бесстыжей выходки в моей комнате, которую ты тоже не имеешь права посещать без моего разрешения? Чонгук стоит перед девушкой на коленях и не знает, куда себя деть от распирающего чувства стыда за совершенное деяние, практически чувствуя, как всё изнутри покрывается тонкой коркой льда из-за сидящего напротив человека. Её ожидающий ответа взгляд вкупе с сосредоточенной в её руках властью над его жизнью студит в жилах кровь, вынуждает повинно опустить голову вниз, кусая до сих пор обильно увлажнённые губы, не смея даже рот открыть в попытках оправдать себя. Чон провинился. Он знал, на что шёл, учитывал риски и рассматривал предполагаемые последствия, поэтому покорно ожидает окончательный вердикт, чувствуя, как бешено бьётся его сердце, а нервные клетки капля за каплей канут в бездну. Ещё несколько минут – и он рассыпается на месте под безмолвным гнётом госпожи. Её медлительность выворачивает сильнее сексуальной ломки, которую Чонгук успешно утихомирил, и теперь его мучает собственная совесть, а осознание, что в следующее мгновение его вычеркнут из жизни так же легко, как и предыдущих жиголо, добивает. Он буквально готов пустить слезу по щеке, раскаяться и взмолиться, но чувство собственного достоинства неожиданно даёт о себе знать. Оно не позволяет упасть в грязь полностью, держит тонкой нитью у горла, неприятно сдавливая. Чонгук примет последствия без милостыни. — Молчишь? — она поднимает его личико за подбородок, заставляет заглянуть в чернильные омуты, вызывая желание собственноручно повеситься на своём же языке, пока приблизившиеся к нему губы дразнят, искушают, словно пытаются добавить в копилку Чонгука ещё одну провинность. Близость постепенно саботирует выдержку, и он держится из последних сил, сжимая ткань пижамных штанов на коленках, пока влюблённый мозг изрядно плавится в попытках противостоять тому, что сердце так сильно любит. — Твои губы и язык хорошо постарались, но это не значит, что я спущу тебе всё с рук, забуду о нарушении правил договора, — Чон лишь смачивает губы, ожидая конечного приговора, пока чувство самоуверенности укрепляется от комплимента госпожи. Пусть это их последнее мгновение вместе, но она навсегда запомнит его, как неопытного и девственного мальчика, который смог доставить неимоверное наслаждение своей нуне, переступая ради этого условия договора. — Иди в свою комнату! Живо! — даёт указания Джию холодным тоном и отпускает лицо подчинённого, чем вызывает растерянность в округлившихся обсидианах Чонгука, который откровенно не ожидал подобного развития событий, но и расспрашивать о принятом решении не торопится. Он молча поднимается на ноги и идёт в свою комнату, как и велели. В уже полюбившейся ему обители Чонгук сразу садится на край кровати, выдыхает расслабленно, хотя на душе откровенно неспокойно. Слишком легко и просто отпустила его Джию, не озвучивая наказания и не давая дополнительных приказов. Лишь отправила в комнату, словно провинившегося ребенка, чтобы подумать над своим плохим поведением, настроиться на извинение, собраться с мыслями, а затем вернуться, озвучивая вердикт. Чонгук совершенно не имеет понятия, как он должен сейчас поступить: остаться в комнате или вернуться, чтобы извиниться. Минимум идей. Он продолжает перебирать возможные меры воспитания Джию, пытается найти правильный выход из ситуации, который не привлечёт ещё больше проблем, но при этом будет верным. Однако все дорожки развития событий ведут на выход из комнаты, когда нуна строго сказала идти к себе, отчего застрелиться и убиться от безысходности хочется. Однако нервотрёпка парня заканчивается, когда дверь открывается, а в неё спокойно входит девушка, держа свои руки за спиной. Он мало думает об этом жесте, завороженно смотрит на чёрное кружевное бельё, что так восхитительно украшает девичье тело, скрываясь под атласным чёрным халатом. Если так выглядит наказание, то Чонгук готов переступать через все прописанные в договоре запреты вновь и вновь, но лишь бы видеть обольстительную Джию перед собой, ублажая свой эстетический взор до передозировки. Данная пытка ему определённо по нраву. — Снимай футболку и садись на кровать ко мне спиной, — требовательно приказывает девушка, вставая прямо у основания кровати, пока Чонгук покорно стягивает с себя футболку и поворачивается к госпоже спиной. Снова сидит на коленях и снова перед нуной. Но не для плотских утех, а для наказания, которое Чон даже мысленно продумать не в состоянии. Черепная коробка до краёв забита образами нуны, её откровенным внешним видом и обаятельной красотой. Напрочь засела в нём. — Будь хотя бы сейчас послушным мальчиком и закрой глаза, если хоть немного держишься за свою работу, — и он послушно опускает веки, перекладывая ответственность за реакцию на слуховой аппарат. Чонгук внимательно вслушивается в каждый шорох, лёгкий шаг девушки, которая обходит его кровать, и чувствует прикосновение металла на своих вытянутых запястьях, сопутствующую ему тяжесть, когда слышит звук застёгивающегося механизма совсем рядом. Он недоумевающе прокручивает руки, хмурит брови, испытывая холод по всей оси на коже, и отмечает характерное звучание наручников. Чон никогда не имел с ними дела, не лицезрел вживую, но достаточно видел в различных фильмах и сериалах, чтобы запомнить столь притягательный звук. Ему всё время хотелось воспользоваться ими для задержки преступника, когда он грезил о карьере полицейского, но быть заключённым в них – это совершенно не входило в его планы на будущее. Слишком ограничивает свободу, делая уязвимым и слабым. Начало наказания уже не вселяет ничего хорошего и блаженного. Страдания так и кричат о себе. — Шагай вперёд! — смягчённым тоном подаёт команду Джию, потянув за противоположные кольца наручников, и Чонгук незамедлительно выполняет. Он на утопающих в мягком матрасе коленках приближается к изголовью кровати, не смеет открывать глаз без разрешения, хотя безумно хочется взглянуть на девушку в сногсшибательном белье, увидеть её суровое выражение лица и в очередной раз понять, что ему не жить спокойно. И лучше вечные американские горки с ней, чем полная безмятежность вдалеке. — Нарушение правил стоило того? — не по-доброму усмехается девушка рядом с горящим ухом, больно прикусывая мочку и теребя серебряную сережку, а у Чонгука блаженный стон самовольно вырывается из лёгких, что он совершенно не в состоянии контролировать. — Ты хоть понимаешь, что тебя сейчас ожидает, мальчик мой? — и Чонгук пытается проанализировать ситуацию трезво, ответить на поставленный вопрос, но сконцентрироваться крайне сложно, ощущая на голой пояснице кожаный шлепок хлыста, которым Джию неторопливо водит по позвоночнику перед тем, как ударить вновь. Она умело растягивает момент причинения боли. Но когда от Чонгука ответа так и не поступает, то на идеальной коже появляется первая отметина от удара стеком. Парень лишь морщится, не смеет шипеть и плакаться, ожидая последующие удары как должное, заслуженное, зная, что его болевой порог уже давно понижен, тело привыкло к побоям, избиениям, и Джию придётся постараться, чтобы услышать мольбу о приостановлении пыток. — А ты крепкий мальчик, — довольно хмыкает госпожа и заменяет хлыст флоггером, нанося несколько ударов с расстановкой на слегка покрасневшую кожу, что становится красочнее, узорчатее и красивее для пылающей жестокостью Джию, которая никогда и никому не спускала с рук нарушений правил. Она не приемлет неповиновения от своих работников, особенно от жиголо, ненавидит фривольность и наглость без приказа, отчего и отпустить со спокойной душой Чонгука не может, пожалеть и помиловать – никогда. Но довести до истерики – вполне. Джию откидывает флоггер на пол и присаживается позади Чонгука на колени, льнёт к его полыхающей от нанесённых ударов спине, что саднит адски кровоподтёками, и обескураживающе целует. Она только что превращала его спину в мясо, третировала кожу и заставляла терпеть каждый удар, но сейчас так трепетно расцеловывает шею, что хочется пустить себе пулю в лоб и не существовать. Её мягкие пальчики нежно очерчивают подтянутый торс, становятся доводящей до исступления местью, из-за которой Чонгук уже одной ногой над пропастью. Он чувствует, как теряет равновесие, подается вперёд от того, как нуна сладко помечает его изуродованное тело. Его ладони непроизвольно опускаются на изголовье кровати, пока лёгкие начинает качать кислород, чтобы Чонгук мог продышаться. Но кажется, что он никогда не сможет, потому что трепетный момент является отступлением перед сокрушительным актом, минутное помилование перед убийством, которым Чонгук слепо наслаждается с мыслями, что скоро его настигнет счастливый конец. Он опускается на смятую постель под напором её мягко давящих на плечи рук, что так и призывают к подчинению, полному повиновению, укладывая его на кровать полностью. Саднящие запястья постепенно затекают от подвешенного состояния, но ни самого владельца, ни Джию не волнует данный факт. Их завораживает и пленяет ситуация одинаково, дурманит разум по-разному, заставляет сходить с ума одновременно. — Легче? — спрашивает девушка, продолжая целовать вниз по позвоночнику, пока не достигает поясницы, заставляя Чонгука невольно прогнуться, выпячивая ягодицы. От ласковых касаний ему в действительности щекотно, но он предательски стонет в унисон и помогает нуне снять с себя пижамные штаны, приподнимая корпус. Совершенно не соображает, что делает и к чему может привести его повинность, но настолько доверяется Джию, что готов выдержать всё, лишь бы она его касалась. — Открой ротик, — ложится рядом с мужским телом госпожа, пока Чонгук покорно выполняет приказ, ощущая внутри два пальца и начиная без приказа посасывать, словно наперёд знает, что хочет от него нуна, пока его кадык только и успевает двигаться по мере проглатывания слюны, чёртовы губы усердно насаживаются, пока юркий язычок обводит фаланги. Загляденье, просто картина маслом. — Ты действительно великолепно работаешь своим ртом, — с восхищением смотрит на своего подопечного Джию, закидывает на него свою ногу и кладет её поперёк спины, чтобы младший в ближайшем будущем не брыкался. Самое интересное ещё только начинается. Джию внимательно наблюдает за работоспособностью своего невинного создания, изредка целует его в плечо, отвлекая от своих действий, ещё больше дурманя опьянённый ощущениями разум парня. В нём уже почти нет места для морали и справедливости, для устоявшихся принципов и убеждений. Они рухнули ещё в тот момент, когда девушка коснулась чонгуковского тела, давая ему новую порцию наркотика, то самое внимание девушки, что способно осчастливить его зависимое нутро. Как мало нужно влюблённому мальчику. Однако для госпожи не существует понятия любви к жиголо. Ей известна лишь чрезмерная привязанность, зависимость от их касаний и собственная жажда окунуться в мир плотских утех с подчинёнными. Забота и сочувствие никогда прежде не существовали для неё, как и желание совершенствовать своего подопечного. Чонгука же хочется обеспечить всеми возможными ресурсами, исполнить его заветное желание, но лишь бы он оставался с Джию, смотря на неё своими искренними и очарованными глазками-бусинками. В них мир кажется светлей, ярче и волшебнее, а его радостная улыбка топит целую Антарктиду в сердце нуны по частям. Только Джию совершенно не готова признаться самой себе, что является зависимой не столько от его тела, сколько от него самого. Ей хочется узнать его от начала и до конца, стать важной частью его жизни, и это разрывает все железобетонные мировоззрения по отношению к работникам, топчет стальные принципы и ломает непробиваемые стены. Всё рушится. Чонгук ворвался в её жизнь и переписал всё в соответствии со своими желаниями, поставил девушку на колени в первый же день и переступил через несколько правил, что ведут к незамедлительному увольнению. Этот парень преодолел незримое количество преград в слишком короткий срок, и если так пойдет дальше, то от Джию ничего не останется. Её влияние канет в бездну вместе с тем, что она так долго строила, чего добивалась. Но не сегодня. Без доли сомнения в своём решении, девушка откупоривает небольшой бутылёк с лубрикантом свободной рукой и распределяет по небольшой секс-игрушке, облегчая наказание для Чонгука, который даже не подозревает о наличии предмета в комнате. Парень продолжает увлечённо обсасывать пальцы, выпячивая ягодицы, находясь не в состоянии спокойно лежать на животе из-за возбуждённого органа, что является препятствием. Он изнывает от желания погрузить стоящий член во влажное тело, прочувствовать теплоту и узость; готов кончить прямо здесь и сейчас, на простыни и лишь от одного прикосновения к интимным местам. Всего одно – и Чонгук вновь на небесах. — Ты так и просишься на грех, Чонгук, — невозмутимо произносит Джию, постепенно вводя игрушку в сжатое отверстие парня, из-за чего он резко пальцы выпускает изо рта, непроизвольно вскрикивает, дёргает руками в наручниках и чувствует брызги слёз из глаз, что прорываются совершенно внезапно совместно с завершающей пыткой нуны. Его тело начинает содрогаться в непонятных для него ранее конвульсиях, чувствуя нехарактерную и неиспытанную ранее боль, а перед глазами звёзды и словно оголённый провод внутри, поэтому он ничего не понимает, не видит и не слышит. Его мир обретает совершенно другие краски, которым он не может дать определения. Ему просто невероятно хорошо и одновременно ужасно до смерти. Валяется между адом и раем, думая лишь о том, как восстановить к чёрту сбитое дыхание, удерживая сердце в грудной клетке для дальнейшего существования. Хотя жить с каждой секундой хочется всё меньше и меньше, потому что пронзающая боль отдаётся во все конечности, и ему больше ничего не остаётся, как скулить, заливаться не останавливающимися слезами, ощущая пробку в своём девственном теле. Нуна действительно проучила своё невинное создание. — Если ты думаешь, что на этом наш урок закончился, то ты ошибаешься, мальчик мой. Я ещё не до конца решила, что делать с твоим увольнением, — раздаётся пленительный и одновременно разбивающий на части голос Джию над ухом, и хотя сейчас она больше сатана, чем ангел, но Чонгук всё равно желает слышать лишь её. — Каждый раз, когда будешь покидать пределы этого дома, вставляй пробку вновь в качестве напоминания о провинности. И помни, что я вернусь в самый неожиданный для тебя момент и проверю. Прощай, Чонгук. И это их последняя встреча перед разлукой…