Gigolo

В жизни каждого наступает переломный момент, накрывает совершенно спонтанно, неожиданно и внезапно, словно гром среди ясного неба. Он переворачивает всё с ног на голову, навеивает непривычные мысли и подталкивает к несвойственным поступкам, разрушая уже устоявшуюся личность необходимостью действовать нестандартно, по–новому. Появление крутого поворота в размеренной и предсказуемой жизни неизбежно, вполне ожидаемо после продолжительного периода изученной до последней детали рутины. Его непроизвольно начинаешь предвкушать, всеми фибрами ощущать, но то, с каким размахом он ворвётся в жизнь — это то, к чему нельзя подготовиться. Переломный момент на то и существует, чтобы выбить землю из-под ног, заставляя строить новое начало на появившихся руинах. Джию стремительно спускается по лестнице небоскрёба между этажами, переступает через одну-две ступеньки, спрыгивает с последних четырёх каждый раз, когда достигает пролёта, а внутри душа вырывается из тела — наступил переломный момент. Она чувствует, как непрочно и ненадёжно стоит на своих ногах, словно теряет равновесие, находится накануне сокрушительного поражения. Каждая успешно пройденная лестница — это фальшивое доказательство того, что жизнь по-прежнему под контролем, находится в руках её владелицы. Она пытается обмануть саму себя в своём положении, теряет былую уверенность и сосредоточенную в её руках власть, внутренне ощущая, как тонкие нити на запястьях превращаются в прочные верёвки, и вьёт их Чон Чонгук. Её стремление разорвать хоть одну приводит к лишению рассудка, немой истерике, отчаянной злости. Она слишком долго создавала свой сильный и императивный образ, собирала себя по кускам, чтобы быть подобием отца: многоуважаемой, властной и непоколебимой. Ей пришлось практически всё перечеркнуть в своём характере, оставить все свои слабости и личные прихоти, доказывая врагам и конкурентам, что она — достойный наследник крупнейшей компании страны, в руках которого империя будет процветать. И её самоутверждение благополучно прижилось в высшем мире, лепет недоброжелателей до сих пор граничит с бредом. То, что казалось невозможным и смешным, закрепилось в обществе как самое золотое правило, как нерушимый закон. Никем не поддержанная принцесса кровью и потом заработала себе статус королевы с великой армией за спиной, на хрупких плечах которой целая компания держится, каждый день преуспевает и расширяется. Её жертвы до последней капли оправданы. Но не может всё и всегда идти в гору, а у каждого сильного человека должна быть слабость, как на всякий яд есть противоядие. Джию наслаждалась беспечностью в отношениях с жиголо, не обременяла себя излишними чувствами, не привязывалась к ним, отдавая всю себя делам компании. У неё был потрясающий секс и свободный от различных неурядиц между влюблёнными мозг, который она забивала целиком и полностью работой. Всё было идеально, словно слаженный механизм продуманной до детали системы, в которой однажды решили заменить лишь одну деталь, а вместо этого выпало ещё несколько — спонсированная без её ведома погибающая компания, задержка рейса в Китай, и вишенка на торте — это невинный и безобидный Чон Чонгук. Он просто пришел в её дом, а у неё сердце дрогнуло от столь необузданной и неповинной никому ранее красоты вкупе с непорочной личностью. Её самолюбие купалось в океане восторга от осознания, что никто не касался идеального тела, не видел на дне чонгуковских расширенных зрачков сладкое вожделение, что пряталось за присущей ему застенчивостью, робостью и неловкостью. Ровно до того момента, пока Джию не прикоснулась к очаровательному созданию, заставила его по-особенному даже для самого себя на её развращающие ласки отреагировать, вызывая ошеломляющий интерес у девушки. В нём словно бесчисленное количество бомбардировочных зарядов, которые необходимо вовсе не разминировать, а подорвать каждый вместе с существующими зажимами в юном парне. Сделать его совершенным и непревзойдённым. Но от первоначального интереса и желания дёргать за ниточки остаётся постепенно и ровным счётом ничего, как и устоявшаяся в своих глазах Джию больше не чувствует твёрдости перед Чонгуком. Ощущает лишь верёвки на своих запястьях, лодыжках, даже горле, отчего дышать становится не то чтобы сложно, а крайне невозможно. Это так же нереально, как сосуществовать с ним, коротать ночи подобно времяпровождению с бывшими и тонуть в неправильности своих же устоев, принципов, привычках. Всё резко меняет свою полярность. Джию из-за нахлынувших эмоций и удушающего чувства вины, что мерзко дербанят глотку в кровь вместе с застрявшими в уголках глаз слезами, выворачивая всё нутро наружу, буквально вытряхивая все дурные наклонности, покидает дом. Раньше собственные меры воспитания не вызывали жалости или сочувствия, сострадания к провинившемуся жиголо, но сейчас напрочь испепеляют мозг. Она ощущает свою неправоту настолько липко и губительно, что застрелиться хочется как можно быстрее, желательно ржавой пулей, но лишь бы не испытывать позабытые удручающие чувства, расползающиеся муки совести в себе не ощущать, ядовитой виной не давиться, в ней не захлёбываться. Джию откровенно не знает, что делать, как себя вести и куда бежать. Просто продолжает живо спускаться по лестнице, словно несётся не на улицу, чтобы вдохнуть свежего воздуха и успокоиться, а от ответственности за причинённый вред Чонгуку, от разрушающейся собственной личности, от прогнившей самой себя. Наивно полагает, что улица спасёт её от душевных терзаний, заберёт всё смятение, позволяя девушке быть снова свободной от страданий. Однако потеря контроля сказывается куда страшнее, чем может предположить Джию, убегая от ненавистных последствий, а собственная невнимательность чуть не приводит к перелому шеи и позвоночника. Она еле успевает ухватиться за перила, когда на последней ступеньке подворачивает ногу, соскальзывая вниз и обрекая себя на буквально ломающее падение, от которого непроизвольно себя всё же спасает, предотвращает столкновение с выложенной плиткой и не получает ни одного перелома. — Надеюсь, тебе станет легче, Чон Чонгук, — шипит себе под нос Джию и нездорово усмехается, в накрывшем её отчаянии понимает, что заслужила наказание похлеще, погрубее и жёстче. Слишком легко отделалась, даже если и гордится тем, что до сих пор имеет власть над собой, над своей жизнью всецело. Слишком самоуверенно, но в какой-то степени правдиво: Джию контролирует только свою историю. И всё, чего касается переплетение судеб с Чонгуком, отныне не поддаётся контролю, не подчиняется и не предсказывается. Власть пала к ногам жиголо, Джию — тоже. Даже если признавать своё падение отказывается. Девушка на хромающей ноге выходит на улицу, с горечью понимая, что у неё нет возможности вести свою машину из-за опухшей ноги, потому ловит такси. Она озвучивает заученный до дыр адрес, пытается снять кроссовок сквозь болезненное шипение в салоне автомобиля, но тщетно — ей слишком больно. Только оставшемуся на смятой и запачканной кровати Чонгуку во сто крат больнее и паршивее, до ужаса грязно на душе, невыносимо плохо. Джию всеми силами отбрасывает садистские для себя мысли о постороннем человеке, просит у водителя ножик или ножницы, словно это самый обычный и простой вопрос, а он и не уточняет надобность столь острого предмета, подавая ножницы. Он успел обратить внимание на её нежелание ступать, не говоря уж о затруднённой посадке в салон, хромоте. Когда внутри кроссовка становится свободнее от разрезанной по бокам ткани, а такси останавливается у места назначения, Джию незамедлительно благодарит за доверие, расплачивается и, прихрамывая, покидает автомобиль. — Добрый вечер, — на входе компании её приветствуют охранники, удивляясь столь позднему визиту начальницы, непривычному и незапланированному. Её нехарактерный вид ещё больше добавляет вопросов: обычные чёрные джинсы с однотонной футболкой, поверх которой накинута косуха, вместо изысканных и деловых нарядов; кроссовки вместо дорогих туфель и немногочисленные малозаметные украшения на теле, которые обычно кричат о роскоши девушки, о её статусе. Всё в ней противоречит привычному внешнему виду, в повседневной жизни доведённому до идеала, только никто не осмеливается расспросить о новом образе. Появление ранее недоступного стиля они безмолвно спирают на возникшую необходимость срочно поработать в позднее время суток и усталость наряжаться среди ночи ради нескольких часов в компании. Джию в ответ на приветствие лишь кратко кивает, молча проходит в здание и не позволяет своим фальшиво-уверенным омутам пересечься с чужими, словно питает страх, испытывает паранойю, что стоит им взаимно посмотреть друг на друга, как подчинённые сразу поймут, что она совершила текущей ночью. Заглянут в зеркала души и вытащат самый большой совершённый грех наружу, обличат то, от чего она до сих пор буквально бежит, заходя в лифт и нажимая на кнопку своего этажа дрожащими руками. Лишь в своём кабинете Джию чувствует небольшое успокоение, защиту от посторонних глаз и возможность спрятаться от личных проблем, раскладывая перед собой содержимое двух важных для неё сейчас папок. В них кроется перекрывающая дела сердечные информация. Одну принёс Сону в её дом, а вторую девушка обнаружила в домике у озера, где хранились все самые важные документы отца девушки. Правда никто не знал о его существовании, и Джию бы не вспомнила, если бы нужный момент прошлого не всплыл в нужное время в настоящем. Осталось лишь разобраться в документах и улететь в Китай, утонуть в работе, напоминая себе о том, что всё в её жизни делается во благо компании. — Ты только сейчас вернулась? — бесцеремонно входит в кабинет Сону и задаёт самый интересующий его вопрос, ведь от девушки весь день ни слуху, ни духу. — Где ты пропадала? — он присаживается в кресло по другую сторону её рабочего стола. — Искала ответы на вопросы, — спокойно отвечает Джию, пытается сделать вид, что ничего не произошло в её доме, усердно глушит свои противоречивые чувства и эмоции. — А ты быстро приехал, — оценивающе кивает девушка, еле вспоминая, как словно в прострации написала ему сообщение о необходимости встретиться в компании. — Ты ночью вызываешь крайне редко и по очень важному делу, поэтому я весь внимание, — проговаривает личный помощник с намерением приступить к работе, что будоражит его начальницу в столь поздний час, даже не подозревая, что истинная причина кроется вовсе не в стремлении разобраться с проблемами, а в попытке спрятаться от стыда, вины и сострадания. Джию пытается утопить себя в известном ей океане работы. — Что ты узнала? — Часть акций данной компании перешла в руки моего отца после гибели владельца. Они были очень хорошими друзьями с самого детства, каждый переписал на другого равное количество акций, чтобы компании не были завоёваны конкурентами в случае смерти одного из них, не были сокрушены. Об их сговоре никто не знал, поэтому отец не принимал акции официально, не вступал в полноправную силу, боясь навредить нам — своей семье, — спокойно озвучивает информацию Джию, переболев её содержанием днём и оставляя свои эмоции в домике у озера, где они когда-то тоже были счастливы все вместе. — Таким образом, компания всегда продолжала свою работу, но из других мест и под другими названиями, приносила внушаемую прибыль, хотя и спонсировалась из моего кошелька неведомыми мне махинациями, которые отец провёл со своими — уже моими — счетами. Он хорошо постарался, скрывая невероятного размера козырь, который мне нужно выложить на стол, закрепляя своё положение финальным штрихом. — Ты действительно хочешь стать полноправной владелицей и возродить некогда могущественную компанию? — вдохновлённо и с улыбкой проговаривает Сону, понимая, что при таком раскладе им даже помощь Китая не понадобится. Если две крупные компании в одних руках, то это уже немыслимое величие, колоссальная сила и мощь. Они непобедимы. — Отец не мог этого сделать из-за страха потерять нас, но у меня никого нет, поэтому мне нечего терять. — Чонгук для тебя никто? — и от одного лишь имени всё внутри сжимается, в голове начинает ветер свистеть, пока заглушённые чувства пытаются вырваться наружу. Его голосок отдаётся красивой мелодией в ушах, подпитывается звуками сладкого стона, которую вскоре нарушает больной вскрик с примесью всхлипов. Она вспоминает его страдания, разодранную спину и завершающий момент наказания, от которого на душе гадко, мерзко и стыдно. Ей бы вернуть всё назад и изменить, но не может — это невозможно. И самое страшное, что свою вину признать Джию тоже не может, и если совсем откровенно, то действительно не хочет. Не в её правилах опускаться перед мужчиной, просить прощения за то, в чём виноват, казалось бы, сам. Нужно было соответствовать правилам, не заниматься самодеятельностью. Нужно было слушаться. — А кем-то должен быть? Он лишь жиголо, продажное тело, — равнодушно проговаривает Джию, невозмутимо складывая бумаги, словно Чонгук действительно пустое пятно в её жизни, но на деле самое красочное и большое, неповторимое, отчего тошно становится ещё больше. Девушка ненавидит чувство слабости, особенно в себе. Она предпочитает избавляться от каждого признака, уничтожать всё, что может растоптать её, сломать и победить. Однако от Чонгука трудно отказаться, практически невозможно, и в какой-то момент кажется, что лучше пусть он будет считать её стервой первостатейной, чем её личность покорится ему по всем правилам, заповедям и законам. Джию должна принадлежать лишь самой себе. — Открой глаза и пойми, что он — это всё, что тебе нужно. — Не говори ерунды, Сону. Этот парень ещё ничего не добился, чтобы быть необходимым, — отмахивается Джию и складывает папки в одну кучу, собирая все необходимые вещи со стола, что могут пригодиться ей в поездке. Она отвлекает себя всеми возможными способами. — И, кстати, присматривай за ним, пока я буду в Китае, потому что доверить мне его больше некому. — Разве в этом есть необходимость? — спрашивает друг, вставая с кресла, чтобы помочь подруге со сборами, которая не спешит вставать следом, не желая напороться на дополнительные вопросы о её ноге, а вместе с тем и на чужие настаивания рассказать всю правду. — Лишняя опора под ногами не помешает. — И когда вылетаешь? — Прямо сейчас.