Gigolo

Тёплая вода стекает по истерзанному телу, приятно омывает каждый миллиметр раненой кожи, пока не опадает на кафель, подобно измученному Чонгуку. Его подгибающиеся ноги не в состоянии выступать опорой долгое время — их парализует при продолжительной ходьбе, а сидеть на ягодицах — это самая настоящая пытка. Сил хватает лишь на то, чтобы стоять на коленях, перенося основную массу тела на душевой табурет, пока кожа привыкает к пощипываниям при взаимодействии ран с несильным напором воды, а мышцы расслабляются в окутавшем его тепле, отодвигая ноющую боль на задний план. Чонгук устало наблюдает за стекающими с его волос каплями воды, что скатываются по обессиленным рукам, цепляется взглядом за пострадавшие запястья — наручники немного содрали кожу, оставили кровавые следы. Он смотрит на них завороженно, с неправильным трепетом в душе и обводит подушечками пальцев, вспоминая, что всё началось с атласных лент в компании Джию, а продолжилось металлическими наручниками, отчего у него возникает вопрос: «Чем нуна прикует меня к кровати в следующий раз?». На его лице невольно прорисовывается ухмылка, наивные глазёнки светятся вновь, и влюблённый парень просто не может ничего с собой поделать. Не получается у него обвинять девушку в содеянном, упрекать за причинённую ему боль, потому что он был предупреждён, в письменной форме с правилами работы ознакомлен, добровольно подписывал договор своей же рукой. Он согласился с каждым прописанным пунктом, заучил их в первый же день перед переездом, собираясь быть смиренным жиголо, выполнять всё в приказной форме без малейших нарушений, но стоило ему увидеть свою госпожу в метре перед собой, как все правила вылетели из головы. Напрочь потерялись в чертогах разума, оставляя лишь вакуум за собой. Чонгук совершенно не ожидал увидеть необычайной красоты девушку, в чьих маленьких ручках находится его жизнь, а к голове приставлен револьвер. Один шаг в сторону — и пуля в тебе. Сегодня он словил первую — это сексуальное наказание с примесью насилия и маленькой щепоткой заботы, среди которой кроются крупинки любви. Чонгук чувствует их, всеми фибрами ощущает, потому что то, как она целовала его спину, словно залечивала каждую царапину, срывало крышу напрочь. Она была слишком нежна и ласкова, выводила на шее невидимые узоры увлечённо, а он млел, как школьница, расслабляясь всем телом до предела в её руках. Чон доверился ей, подчинился сполна, и если бы ему было известно о намерениях нуны заранее, то он бы повторил всё снова. Просто пережил бы всю боль, залечил бы раны, как делает это сейчас, стоя под душем на коленях с повреждённой кожей, но лишь бы чувствовать Джию, слышать её, дышать ей. Всё бы отдал, чтобы она вновь оказалась рядом с ним. — Нуна… — тихо произносит Чонгук, смакует звание на вкус, ощущая колотящимся сердцем то, как хочет произносить любимое слово беспрестанно в адрес лишь одной девушки — Джию. — Нуна, ты самый настоящий дьяволёнок, но я ничего не могу с собой поделать, потому что ты лучшее, что со мной случалось, — бормочет он, признавая свои будоражащие чувства и ослепляющие ощущения, принимает их с широкими объятиями, пропускает прямо в сердце. Они — часть его, и он не побежит из дома, где начало пробуждаться желанное чувство — любовь. Чонгук аккуратно поднимается с табурета и выходит из душевой, слегка пошатываясь. Боль почти покинула его, оставляя за собой лишь ноющую ломоту во всём теле, слабость в ногах и неприятные ощущения в месте проникновения, о котором он старается меньше думать. Чонгука больше очаровывают бордовые пятна, оставленные мягкими губами Джию, её фирменные первые метки на нём, что хочется под кожу вбить на пожизненной основе вместе с кричащим в нём сейчас ликованием. Он буквально начинает краснеть при внимательном любовании каждым, улыбается широко, обводя их пальцами неверующе, и совсем забывает обо всём плохом, пока не замечает вытащенную из своего тела пробку на туалетном столике. «Если бы ты меня подготовила лучше, то всё было бы проще», — проскальзывает грустная мысль в голове Чонгука, заставляет его нахмуриться, а затем и вовсе отвернуться, чтобы одеться в чистую одежду. Больной вздох сквозь стиснутые зубы вырывается каждый раз, когда он поднимает ногу, чтобы протолкнуть её в штанину, как и на спине ощущается каждая царапина при скольжении ткани футболки по раненой коже. Слишком много для сегодняшнего дня, чтобы решиться на прогулку по улице, выполняя ещё и обязательный приказ нуны, что добьёт его тело окончательно. Лучше остаться дома. Намеренно не оборачиваясь на предмет терзаний, Чонгук тихонько выходит из ванной комнаты и попадает в свою спальню, отчего резко щурится — солнце светит слишком ярко в его панорамные окна. Он потирает глаза кулачками и бросает свой первый взгляд на кровать, приходя в лёгкий ступор: смятая постель с засохшей спермой, свисающие наручники на спинке кровати, которые Джию успела отстегнуть лишь от рук Чонгука и лежащий хлыст в придачу с флоггером. Всё слишком пошло и развратно для парня, непривыкшего к такой обстановке — чуждой, вульгарной. Чон лишь при одном взгляде на вызывающую картину перед собой дико смущается и теряется, не зная, где должны лежать игрушки Джию, а ещё не имея абсолютно никакого понятия, как отстирать бросающиеся в глаза следы своего оргазма. В его голове паника быстро набирает обороты, и звук открывающейся двери совсем не успокаивает взбунтовавшиеся эмоции. Ему нужно либо бежать навстречу, встречая вернувшуюся нуну, либо быстро скрывать улики произошедшего от неизвестного гостя с собственным ключом. — Чонгук, ты дома? — раздаётся уже известный мужской голос, заставляя Чонгука быстро податься вперёд, кинуться к кровати. Он поспешно накрывает одеялом белое пятно, закидывает принесённые игрушки под кровать, а висящие наручники прикрывает подушками, пока пронзающая боль вновь не даёт о себе знать, напоминая, что парню запрещены быстрые и резкие движения. Только выхода у него нет, потому что попасться Сону с поличным — это предел сегодняшнего сгорания со стыда. Чон тяжело переводит дыхание прямо перед дверью своей комнаты, даёт себе время привыкнуть к противной боли и успокоиться, после чего тихонько выходит в коридор, делает маленькие шажки по направлению к доносящемуся до него шороха с кухни. В наполненной светом комнате Сону по-хозяйски ставит чайник, раскладывает продукты, наполняя холодильник едой, и очень хорошо вписывается в концепт кухни. «Нуне нужен мужчина вроде него», — проскальзывает в голове у парня, отчего на душе становится грустно. Он ещё недостоин стоять рядом с сильной и уважаемой девушкой. — Доброе утро! — приветливо проговаривает парень, привлекая к себе внимание гостя и заставляя его повернуться на звук. — И да, я дома. — Уже вижу, — усмехается по-доброму Сону, подходя ближе, чтобы поздороваться. — Привет, Чонгук, — он протягивает свою жилистую руку, которую Чон сразу же пожимает в ответ, проявляя свою неосторожность рядом с тем, кто слишком внимателен к деталям. — Ты в порядке? — спрашивает обеспокоенно помощник и выпускает его руку из своей. — Да, со мной всё хорошо, но спасибо, что побеспокоился, — он слегка теряется от столь внезапного вопроса, не понимая, что могло послужить причиной, но отвечает почти уверенно. Боль всё же подрывает его стойкость. — Нет, Чонгук, твои запястья и шея говорят об обратном, поэтому скажи мне, пока я не пошёл узнавать сам, — настаивает на своём Сону, желая помочь парнишке, потому что на глубине его обворожительных обсидианов виднеется душевная боль, которую тот умело подавляет, прячет за широкой улыбкой и умилительным выражением лица. Боль — это единственное, с чем Чон может превосходно справиться, если на него не будет давить тот, кто дорог. Сону же уже запал ему в душу, и он намеренно младшего надламывает. Чонгук до последнего молчит, откровенно краснеет и теряется уже не слегка, а сильно, не имея никакого понятия, что сказать, как ответить или перевести тему. Просто ему неизвестно, насколько хорошо Сону знает свою начальницу, чтобы умело отвести от неё все негативные подозрения, не выдавая всю историю произошедшего, которая должна остаться лишь между ними, с чем мужчина совершенно не согласен. Он видит попытки Чонгука утаить правду и знает Джию слишком хорошо, особенно прекрасно ознакомлен со степенью её жестокости по отношению к жиголо, отчего внутри всё пробирает неприятно, руки начинает потрясывать от злости. Ему нужно знать, насколько далеко зашла его начальница, чтобы помочь младшему. Боль в его глазах терпеть невозможно, бездействовать — тем более. — Хорошо, я узнаю сам, — Сону свирепствует, стремительно покидая кухню, буквально сдерживает себя, чтобы не позвонить Джию и выпытать правду у неё. Он впервые жаждет прочитать ей лекцию о том, как нужно обращаться со своими подчинёнными, подтолкнуть к потерявшейся морали и промыть хорошенько мозг. Он бы на повышенных тонах озвучил свои нравоучения и до смерти замучил бы её своими нотациями, если бы не витающее вокруг него осознание, что своими попытками помочь Чонгуку он может лишь ещё больше ему навредить, нарекая дополнительное наказание. Сону не хочет, чтобы младший страдал ещё больше. — Нет, стой! Сону, остановись! — просит его Чонгук, резко рванув за ним, сталкиваясь с парализующей болью в ногах, что вынуждает его упасть на холодный пол в коридоре.— Пожалуйста, не ходи туда! — умоляет его Чон практически слёзно, пытаясь подняться на ноги до того, как мужчина перешагнёт порог комнаты. Но не успевает. Сону внимательно осматривается, шумно открывает все шкафчики, остальную мебель осматривает внимательно, пока не заглядывает под кровать и не находит хлыст с флоггером, вытаскивая первые кричащие о произошедшем улики. Вторая подсказка не заставляет себя ждать, скрываясь за подушками, которые Сону злостно откидывает от спинки кровати, сплетая два обнаруженных звена одной цепочки воедино. Здесь следовало бы закончить своё расследование, остановиться и подвести черту, но только неспокойное сердце чувствует, что существует нечто скрытое от его глаз, самое веское и пугающее. И интуиция его не подводит, в ванную комнату заводит, где он видит последнюю наводящую его улику — пробка. Всё становится предельно ясно. — Зачем нужно было искать всё это, если ты прекрасно понял причину моего состояния сразу? — спрашивает расстроенно и одновременно разочарованно Чонгук, прислоняясь к косяку дверного проёма, потому что стоять без опоры по-прежнему тяжело. — Сколько ты должен её носить в себе? — игнорирует он вопрос младшего, который проделывает то же самое с ним, отвечает взаимностью и молчит, позволяя напряжению между ними расти. — Чёрт возьми, Чонгук, мне лично тебе нужно сказать, что я нахожусь на твоей стороне, желая лишь помочь? Так, ты это только что услышал, поэтому не заставляй меня ждать и назови конкретный срок. — Ты всем жиголо так помогал, поэтому и знаешь, что должен быть определённый срок? — Чонгуку озвучивать собственный вопрос дико неприятно, как и чувствовать то, как гадко впиваются острые иголки в его кровоточащее ситуацией сердце, проникают глубже лишь от одной мысли, что он у Джию далеко не первый. — Потому что я подкинул столь ужасную идею Джию, делясь впечатлениями своей интимной жизни, а она наказывала таким образом всех своих игрушек, хотя по тем парням даже и не скажешь, что они страдали, — Чонгуку больно и противно слышать то, что мозг прекрасно понимает, когда сердце совсем не принимает, пока Сону безжалостно продолжает: — Им очень нравилось, чего не скажешь о тебе, поэтому быстро назови мне срок. — А когда она вернётся? — Ты меня совсем не слышишь? — раздражается Сону ещё больше, не слыша нужного ответа. — Нет, я тебя слышу, поэтому и спрашиваю, чтобы назвать точный ответ. Мой срок зависит от приезда Джию. — Должен носить до её возвращения? — Чонгук неловко кивает, опуская голову вниз и теребя край своей футболки пальцами. Он всеми силами пытается усвоить мысль, что до него были ещё мужчины, как и после него могут быть, отчего досадно, отвратительно и мерзко на душе. Ему впервые хочется вытащить своё ноющее сердце из груди, убрать его в ящик на сохранение, пока в голове крутится губящий факт прошлого нуны, разводя в поддающемся эмоциям сознании трагедию из ничего. Он желает уберечь хранящуюся в нём любовь от душевного страдания, спасти от гибели и грязи, пережить войну в собственной голове, чтобы вернуть его на своё законное место в день, когда мрак больше не будет угрожать свету. — Так когда она вернётся? — тихо спрашивает Чонгук, встряхивая головой, словно выкидывает пагубные размышления, освобождает свой разум от разрушений, сомнений и яда чужого прошлого. — Три дня точно можешь ходить свободно и ни о чём не переживать, потому что Джию сегодня утром улетела в Китай, но я сообщу тебе о её возвращении, чтобы ты успел подготовиться, — а парню совсем плевать на свои переживания, потому что лучше ей появиться как можно быстрее, если она не хочет, чтобы её подопечный погиб от нехватки своей нуны. Совершенно плевать на то, как всё обернётся, сколько боли вернётся, но лишь бы Джию прилетела скорее, в ближайшие дни, которые уже кажутся адом без неё. Его даже сейчас выворачивает из-за дефицита её внимания, не говоря уж о трёх днях абсолютного отсутствия девушки. Он с ума сойдёт, и не в лучшее русло, если его не отвлечь. — Так долго, — грустно проговаривает он и с поникшей головой отрывается от дверного косяка, плетясь к кровати, на которую незамедлительно ложится. Ему бы наслаждаться, что его тело никто не будет третировать, пока место проникновения заживает, но Чонгук не может выбросить из себя тоску и навеявшую печаль. Хандра липко растекается по венам, поражает мозг, и если раньше ему казалось, что он подключён к невидимому источнику энергии, то теперь он отключён. У него нет желания восторгаться миром, излучать позитив, надежду и веру в самое светлое. Его словно окутала депрессия, уложила рядом с собой под одеяло, и она не уйдёт, пока не вернётся луч света — Джию, рассеивая серые тучи, избавляя от сильного дождя. — Чонгук, тебе нужно отлежаться сегодня и завтра, потому что скоро тебе идти в университет, если ты не забыл, — а он не забыл, помнил весь вчерашний вечер, но сейчас ему вовсе не до учёбы, не до мыслей об образовании, когда нуна находится в другой стране. Ему хочется находиться рядом с ней или вернуть к себе, вернуть домой. — Да, я помню, Сону, и сделаю всё, как надо, — вяло отвечает ему Чонгук, переворачиваясь на живот, чтобы наблюдать за видом из окна. — Я не подведу Джию, но, пожалуйста, не говори о моих страданиях, ладно? Я не хочу, чтобы она переживала за меня. Пусть лучше делает свою работу быстрее и возвращается. — Как тебя занесло в агентство с такой правильностью? — искренне удивляется Сону, озвучивая свой вопрос вслух непроизвольно, после чего по-доброму улыбается. — Мне некуда было идти после того, как я сбежал из интерната, а мордашка у меня смазливая, поэтому они взяли меня довольно быстро, — разбито усмехается собственным словам Чонгук, отвлекаясь совсем немного, пока следующий вопрос не кидает его на другую стадию хандры, заставляя вспомнить о своём прошлом: — Как ты оказался в интернате? — более серьёзно спрашивает мужчина и переживает за реакцию младшего, но тот лишь немного поникает, совершенно не собирается окунаться в грустные переживания детства. — Мои родители погибли, когда я ещё был маленьким, поэтому меня и отправили туда, ведь близких родственников для усыновления у меня тоже нет. Но я, если быть честным, совершенно не помню этот момент, даже лица родителей смутно и отрывками. — Желаешь узнать о них больше? — не задумываясь предлагает Сону, не понимая, откуда в нём цветёт чувство заботы по отношению к Чонгуку, желание украсить его жизнь и успокоить. — А ты можешь помочь? — воодушевлённо поворачивается к нему Чонгук, получая положительный кивок старшего, отчего улыбка на его освещённом солнечными лучами лице становится шире, а глазки-бусинки красиво загораются. — Я бы хотел, да.