Gigolo

Яркие солнечные лучи проникают сквозь толстое стекло панорамного окна, наполняют комнату ослепляющим светом, заставляя крепко спящего Чонгука зажмуриться. От резкого сведения бровей к переносице головная боль отравляюще растекается по мозговым извилинам, и кажется, что если он откроет глаза, то голову разобьёт на мелкие составляющие от сверкнувшей в ней молнии. Оранжевые пятна с огненно-зелёным ободком проплывают перед зрачками, раздражают роговицу под закрытыми веками, пока во рту ощущается невероятная сухость с подступающей к горлу тошнотой. Каждый шорох постели сравним с раскатывающимся громом в небе, оглушающе ложится на чувствительный слух, что хочется лишить себя перепонок, чтобы ничего не добивало и без того гиблое состояние. Чонгук с закрытыми глазами переворачивается на спину, мучительно стонет от разрывающей боли в голове, пока в сознании не начинают всплывать картинки прошедшей ночи: прибытие на вечеринку, встреча с Джисоном, опьяняющая обстановка в доме и первая рюмка абсента, благодаря которой дальнейшие воспоминания приобретают смутный и расплывчатый характер. Диалог с Джисоном утрачивает ключевые слова, оставляя в памяти лишь его радушный приём, дельные советы по выпивке, которыми в итоге сам и пренебрёг, напоив самым крепким в доме напитком не пивший ранее организм. И схватившийся за голову Чонгук не помнит, почему новый знакомый повёл его по дорожке, с которой не советовал начинать, не понимает противоречивости его поведения, словно упускает нечто важное, забытое под влиянием крепкого алкоголя. Ему вмиг становится досадно на душе, неприятно от крутящегося на языке вопроса: «Почему так гадко внутри после вчерашнего?» Чонгук резко подскакивает на кровати, чувствуя, как его словно моментально ударяют молотком по затылку, а в ушах звенит безумно громко и противно. Он с мучительным стоном на устах пытается унять раскалывание головы на миллиард осколков, давит пальцами на виски, как будто это спасёт от удручающего состояния. Его качает из стороны в сторону на кровати, как неваляшку, неприятно укачивает и дурит. Головокружение оказывается настолько сильным, что Чонгук буквально ощущает, как он скоро полетит не на пол, а в преисподнюю. Но по властвующей в теле ломке кажется, что он уже в аду. Водя по комнате помутневшим взглядом, Чон облегчённо выдыхает при виде знакомой обстановки — его спальня в пентхаусе Джию. Он совсем не помнит, как добрался домой и улёгся спать, но благодарит себя за сохранность каждого предмета интерьера, целостность дорогостоящего декора. Ему бы не хотелось схлопотать наказание за собственную неуклюжесть в пьяном состоянии, за которое он откровенно корит себя, пытается всё вспомнить, но безуспешно — голова пуста. Все моменты мелкими и незначительными отголосками маячат в голове, совершенно не вырисовываясь на белом холсте для передачи прошлого, как и разговоры не приобретают полноценного звучания, оставляя забытые слова немыми, словно потерянные ноты мелодии. Их будто нарочно стёрли из его нотной тетради, вырезали и выбросили, заставляя Чонгука напрягать все чертоги своей памяти, чтобы обрести прозрение, ведь на следующей странице всегда остаются следы предшествующей. Чонгук вяло свешивает ноги с кровати, собираясь принять бодрящий душ, и замечает на прикроватной тумбочке стакан воды с таблеткой, а рядом лежит записка: «Это спасёт тебя от головной боли, но поспеши, ведь тебе сегодня ещё в университет идти». От последнего наставления парня резко передёргивает, и он судорожно кидается к часам, понимая, что до первой пары остался час — не особо утешает. Однако времени на осмысление жизни нет, как и на философию о провалах в памяти, поэтому Чонгук срывается с места, наплевав на своё полумёртвое состояние. Он на ходу запивает таблетку, морщится от противного привкуса, входя в ванную комнату, где его ждёт очередное послание: пробка с тюбиком и напутственная записка: «Джию сегодня возвращается». Всего три слова на маленьком листочке, в которых заложена жизнь и смерть, буквально заключена судьба подчинённого. «Чёрт, как сделать это правильно?» — беспомощно стонет Чонгук, взяв в руки два предмета, которые Джию испытала на нём, но он совершенно не помнит последовательность. Чон в тот момент самозабвенно отсасывал пальцы своей нуны, в исступлении бился от её горячих поцелуев и с ума сводящих ласк, не обращая должного внимания на её манипуляции с его телом, доверяясь без толики сомнения. В его голове царил полный беспредел, разврат и похоть господствовали над благоразумием, застилая тьмой всё самое светлое в непорочной душе, пока грех обретал священность в его потемневших глазах. Чонгук даже сейчас чувствует нарастающее вожделение от воспоминаний, что кажутся упоительной сказкой, сладкой паволокой растекаясь по телу, пленительно будоражат кровь в жилах, пока не доходят до мрачной концовки. Чон помнит пронизывающую боль, словно это было вчера, понимает всю пагубность момента и своего состояния, но ослушаться вновь не может — знает, что будет больнее. Сону уже пошёл ему на уступки, уберёг от ежедневной пытки и обещался прикрыть, поэтому Чонгуку осталось лишь пройти каторгу в несколько часов, которая закончится при встрече с любимой нуной. И он с нетерпением ждёт её. Тёплая вода привычно расслабляет тело, придаёт бодрости и энергии перед судным днём, смывая противный запах перегара и развеивая все помутнения в молодом организме. Чонгук с мыслями пытается собраться, настраивает себя на то, что всегда казалось аморальным и противным, идущим вразрез с принципами любого парня. У него в голове не укладывается, что он размазывает вязкую жидкость по тугому колечку, намеренно растягивая себя пальцами, чтобы понизить уровень боли при проникновении более внушительного предмета. Чон с трудом пытается переиграть унизительную сцену в своём подсознании, представляет нуну, что третирует его тело искусно, с присущей ей нежностью вкупе с грубостью, пока не заменяет пальцы ненавистной пробкой. С его уст непроизвольно срывается крик с примесью скулежа, несколько предательских слёз смешиваются с основным потоком воды и утекают вместе с пронизывающей болью в трап. Ему неприятно, обидно и унизительно. Хочется избавиться от инородного предмета в своём теле немедленно, не ждать, когда ему разрешит это сделать Джию. Но поводок неожиданно становится туже на горле, ощутимее. Он вспоминает, что нуна прибудет совсем скоро, и видеть её гнев после адской разлуки — это последнее, о чём мечтает Чонгук. Ему достаточно страданий и недостаточно любви. Ради последнего Чонгук пойдёт на многое, даже через гордость и принципы без оглядки переступит. Вскоре тело постепенно привыкает к чуждым ощущениям, нервные окончания меньше реагируют на боль, что позволяет Чонгуку свободнее передвигаться по квартире. Он практически не думает о совершённом в ванной комнате, поспешно собирается в университет, морщась при каждом спазме и лёгкой судороге в ноге, пока не покидает здание небоскрёба, замечая нужную машину у главного входа. — Привет, как ты? — заботливо интересуется Сону, когда Чонгук, стараясь не показывать скованность своих движений, приземляется на пассажирское сиденье рядом. — Выполнил все мои указания? — Да, выполнил, — ёрзает Чон на месте, желая занять менее чувствительное положение, пока Сону давит педаль газа в пол, трогаясь с места. — Когда ты успел их оставить? — Ночью, когда привёз тебя домой, — он неловко поджимает губы из-за неспокойного поведения Чона. — Попробуй расслабиться и отвлечься от мыслей, которые делают лишь хуже. Ты больше внушаешь себе. — Легко сказать, — иронизирует Чонгук и делает глубокий вдох, концентрируясь на другой проблеме — провалы в памяти. — Сону, ты не мог бы мне рассказать про моё возвращение домой? — Ничего не помнишь? — спрашивает помощник, получая положительный кивок. — Ты позвонил мне и попросил немедленно забрать тебя с вечеринки, говоря каждую фразу дрожащим голосом, чем ужасно напугал меня. У меня было ощущение, что ты готов разреветься, но причину я так и не выяснил, потому что по телефону говорить некогда было, а когда я приехал, то ты твердил лишь о том, что нам нужно срочно уехать, после чего и вовсе отключился в машине. Чонгук резко жмурится, ощущает колотящую со всех сторон головную боль, о которой совсем позабыл, а затем и разливающиеся краски памяти в своём сознании. Он вспоминает, как судорожно набирал номер Сону в запертой ванной комнате, молясь, чтобы тот взял трубку в столь поздний час, и как на душе стало легче, когда он услышал голос близкого человека в ответ. По его щекам скатывались горькие слёзы, утопающе текли из самого сердца наружу, пока голос действительно предательски дрожал при каждом произнесённом слове в трубку. Он молил о спасении, как заведённый, словно с ним произошло самое пагубное в его жизни, самое скверное и гнусное. Ему хотелось уйти с вечеринки и никогда больше здесь не появляться, как и этих людей он больше видеть не желал. Всё мгновенно потеряло свой притягательный шарм, снимая розовые очки с глаз невинного парня. — Я вспомнил, что разочаровался, поэтому хотел уйти, — тихо произносит Чонгук, прокручивает полученные вспоминания вновь и пытается зацепиться за неизвестную деталь, которая приведёт его к остальным отрезкам памяти. — Но я не помню причину, не знаю, из-за чего разочаровался, и теперь так гадко на душе. Мне кажется, что я совершил что-то ужасное и отвратительное, — он инстинктивно кладёт ладонь на грудь, сминает выглаженную рубашку, словно это избавит его от нудящего скрежета под кожей. — Где конкретно ты меня нашёл? — Мне не пришлось тебя искать, потому что стоило мне выйти из машины, как ты сам вылетел из дома на пошатывающихся ногах, требуя, чтобы мы немедленно покинули место. Твой взгляд бегал из стороны в сторону без устали, а белки глаз были такими красными, словно ты выплакал целое море, и я, чёрт возьми, всеми силами пытался до тебя достучаться, но в ответ лишь: «Сону, я всё расскажу, но поехали отсюда скорее». — А потом я уснул в машине, ничего не рассказав? — вопросительно вскидывает бровь Чонгук и получает кивок, на что обречённо вздыхает, закрывая глаза ладонью. Он сожалеет, что не рассказал вовремя, потому что сейчас ответы как никогда нужны. Особенно гнусные чувства побуждают к поиску потерянной памяти, ведь если Чон не найдёт причину, то и успокоение не придёт к нему. Ему нужен другой катализатор, пробуждающий взрыв утерянных эмоций, а затем и восполнение утраченных кусков прошлой ночи. — Мы приехали, малой, — вырывает его Сону из лабиринтов воспоминаний, останавливая машину на парковке университета. — Но тебе лучше переключиться на Джию, которая, кстати говоря, сейчас в университете, и ей лучше не знать о вечеринке какое-то время. Чонгуку повторять дважды не нужно, как и насильно дёргать переключатели не приходится, потому что стоит парню услышать о нуне, как всё внутри начинает трепетать, словно миллион самых восхитительных бабочек выпустили из клетки в небо, украшая мир красочными созданиями. У него собственные крылья прорезаются на спине от воодушевляющих чувств, он на них уже парит и к своей Джию летит. Чонгук резко подрывается на месте и выбегает из машины, не обращает внимания на последние слова Сону о её местоположении в здании, не слышит его умиляющий смех, продолжая на всех парах лететь в главный корпус, оббегая сонных студентов. Его ноги несутся по бесконечным коридорам здания, блестящие глаза разбегаются в поисках нужной девушки, и ему откровенно не до перешёптываний учащихся. Он одурманен нуной и мыслями, что она сейчас в университете, совсем рядом ходит по идеально выложенной плитке на полу, наполняя коридор цоканьем каблуков своих дорогих туфель, пока аромат изысканного парфюма тонким шлейфом расстилается следом за ней. «Где же ты?» — безустанно крутится один и тот же вопрос в голове одержимого поисками Чонгука, пока он не замечает выделяющуюся из общей массы девушку в одном из коридоров среди солидных мужчин. Они сумбурно обсуждают неизвестную ему тему, ведут важную беседу, а у Чона ком в горле застревает от её невероятной красоты, для описания которой не хватает даже самых изощрённых метафор, все эпитеты безнадёжны, как и сравнения подобрать невозможно. При одном взгляде на неё и без того сбитый пульс увеличивается, заставляя сердце бешено колотиться в грудной клетке, пока по телу разливается сладкая нега удовольствия. Количество бабочек в животе растёт с каждой секундой, сад с прекраснейшими цветами распускается под палящим солнцем, что так долго скрывалось под дождливыми тучами внутри его сознания, и Чонгук не может перестать ярко улыбаться, смотря на неё. Влюблён по уши, до кончика волос, до последнего атома, что скрыть нереально сложно. Он неотрывно продолжает смотреть на неё издалека, упорно ждёт, когда мужчины разойдутся, чтобы хотя бы поздороваться с нуной перед тем, как удалиться на занятия. Оглушительный звонок на пару проходит мимо его ушей, но не для Джию, заставляя мельком посмотреть в сторону и зацепиться за блестящие глаза Чонгука, по телу которого мгновенно пробегается электрический ток, вызывая заметную и приятную дрожь. Чон не скрывает свои искренние чувства, прикусывает нижнюю губу в лучезарной улыбке, играя в гляделки со своей хозяйкой, которая скромно ухмыляется лишь одним уголком губ. Ей статус не позволяет улыбнуться шире студенту и попросить подойти ближе. Она лишь лукаво намекает взглядом на аудиторию рядом с Чонгуком и отворачивается, внимательно вникая в речь компаньонов, чтобы грамотно покинуть дискуссию. Выбранная аудитория оказывается пустой, отчего Чонгук расслабленно выдыхает и присаживается на край учительского стола, дожидаясь нуну. В голове до сих пор не играет необходимость бежать на занятия, последствия на разъедают совесть, дискомфорт наказания больше не волнует. Даже провалы в памяти не напрягают. Все его мысли лишь о Джию, целиком и полностью принадлежат лишь ей, пока она наконец-то не появляется в аудитории, превращая ураган фантазий в абсолютную пустоту и оставляя вакуум вместо мозгов. — Здравствуй, Чонгук, — уверенно подходит к нему Джию, не спешит нарушать личное пространство, а Чонгук в руках чувствует раздражающую пульсацию. Ему страсть как хочется приблизиться к девушке, заключить в свои крепкие объятия и не отпускать как минимум сутки. Он соскучился безумно. — Доброе утро, нуна, — покорно отвечает подчинённый, впиваясь пальчиками в край стола, чтобы сдержаться от губительного порыва. Если он сейчас нарушит правило, то все его утренние мучения в душе были напрасны, и очередного наказания не избежать. — Как ты себя чувствуешь? — заботливо спрашивает Джию, пока к горлу подступает гадкое чувство позабытой вины. Работа знатно отвлекала её от сердечных переживаний и собственных чувств, отключала спектр ненужных эмоций, утаскивала за собой в самую глубь бесконечных дел, позволяя ей думать о Чонгуке лишь несколько минут в день. Поэтому стоило ей увидеть своё невинное создание, как запертое в груди сожаление облило с головой липким мазутом, заключённая ранее совесть вышла в первую линию. — Уже лучше, — неловко опускает свои омуты Чонгук, внутренне желая заскулить от того, как сильно хочет почувствовать тепло её тела. Ему невероятно сложно находиться так близко и не прикасаться к ней. — Прости меня, пожалуйста. Джию впервые извиняется перед жиголо за всё время её сотрудничества с агентством. Она никогда не сожалела о содеянном, не вникала в болевые пороги своих подчинённых и не интересовалась их чувствами, возможными страданиями. Сейчас же, стоя перед сжавшимся от изумления Чонгуком, она всем своим судорожно бьющимся сердцем чувствует, как по всем фронтам прогибается под парня всё сильнее, становится слабее рядом с ним и уязвимее, думая в первую очередь лишь о нём, о его переживаниях и тревогах. Его сердечные раны странным образом волнуют больше своих. Желание сделать его счастливым превалирует, жажда любить невинное создание — топит. После с трудом произнесённых извинений вина постепенно от горла отступает, перестаёт настойчиво душить и не дербанит стенки изнутри в кровь. Ей становится легче от столь серьёзного шага, который она наотрез отказывалась делать, свою провинность перед жиголо принимать, пока не встретила влюблённый взгляд Чонгука в коридоре. Она не так давно изувечила его шикарное тело, оставила основу под пожизненные шрамы, заставила мерзким образом страдать и плакать в одиночестве, а он всё равно смотрел на неё своими искренними глазками-бусинками, улыбался ярко, словно ничего губительного между ними никогда и не было. Словно пагубная ночь была лишь её страшным сном. Чонгук не заслужил страданий. Он достоин уважения. — Я сам виноват, нуна, поэтому не извиняйся, — робко отвечает Чон, до сих пор не веря, что его хладнокровная нуна решилась на столь отчаянный для неё шаг, но столь ценный для него. Он тупит свой набирающий предельную яркость взгляд в пол и ощущает, как мягкая ручка приподнимает его лицо за подбородок, а долгожданные губы девушки накрывают его, утягивая в нежный и невинный поцелуй с нотками сожаления, среди которых кроется мольба простить. Помиловать. Чонгук ещё в разрушающее мгновение на кровати её простил, со слезами на глазах помиловал, чтобы вновь ощутить, как лишь от одного её легкого поцелуя внутри него происходит атомный взрыв, пунцовые щёчки вспыхивают красным огнем, как по щелчку пальцев, и даже кончики ушек горят внутренним пламенем. Безгранично влюблённое сердце замирает вместе с дыханием лишь на мгновение, и именно в эти считанные секунды кажется, что жизнь закончилась навсегда, продолжение не имеет места. История достигла логического конца. Но жизненно необходимый мотор заводится с новой силой, распространяя по жилам бурлящее чувство любви со сладкой патокой, что тягуче вытекает за все возможные границы. Даже блуждающий между ними воздух, казалось бы, начинает играть иными нотками, проникает приторными аккордами как внутрь их тел, так и снаружи окружает неминуемо, и от прежней жизни остается ровным счётом ничего. Ощущение перерождения накрывает с головой, вирус любви проник в вены и смешался с кровью без единой возможности излечиться. Этот момент и есть жизнь в лучшем её проявлении.