Gigolo

Джию покидает здание университета с чувством облегчения и свободы от изводящих её оков вины, признавая, что ей было жизненно необходимо прощение Чонгука для освобождения от чуждого сожаления, его бесконечно любящий взгляд в ответ. Искупление пленительно окутывает её истерзанную стыдом душу, забирает в свои мягкие объятия и убаюкивает, нежно успокаивает, пока на спине прорезаются крылья свободы от прошлых пороков. У неё словно оковы с запястий спали в момент встречи с восторженным Чонгуком, с его влюблёнными и горящими обсидианами, которые она в жизни отныне не сможет перепутать и забыть. Навсегда запомнит невинный взгляд с аккордами лишь ей видимой похоти, что запал в самое сердце, отпечатался невымываемыми чернилами. В тот момент внутри Джию будто тысяча фей обрели безграничную силу и принялись за восстановление магического мира, что увядал без Чонгука, без его невинности и очаровательной наивности страдал и погибал. Вызванные им клокочущие в груди чувства подобно звёздной пыли оседают на распускающейся душе, и всё, что хочется сейчас делать — это парить в небе на своих крыльях очарования, которые растут благодаря Чонгуку, имеют силу тоже из-за него. Всё обретает чарующий смысл. Но даже в волшебном мире есть злодеи, и один из них стоит у машины Джию, ждёт терпеливо, желая бывшей госпоже крылышки не столько подрезать, сколько с концами обрубить. — А ты цветёшь и пахнешь, как я вижу, — раздаётся знакомый голос, заставляя девушку столкнуться с жестокой реальностью, неудавшимся прошлым. — Мне нужно загибаться без тебя? — вскидывает Джию бровь, смотрит хладнокровно по привычке на подчинённых, кроме миловидного Чонгука. На него невозможно смотреть без эмоций, без чувств. Они лишь благодаря ему пробуждаются сквозь толстую корку льда в её сердце. — Ближе к делу, Джисон. У меня нет свободного времени. — Знаю, ведь если бы оно было, то ты бы уже пробила информацию о своём уличном отребье и принялась за выбор нового жиголо, — стараясь говорить спокойно, словно его мало задевает чёрствость Джию, он подаёт ей конверт с натянутой ухмылкой. — Не благодари. — Не буду, — перенимает она в руки аккуратно сложенный конверт и садится в машину, закидывая его в сумку. Она не желает знакомиться с информацией сейчас, вникать в драмы, пока внутри трепещет пробивающаяся к яркому свету любовь. — В компанию, пожалуйста. Рабочий день начальницы начинается с ежедневного совещания, где стабильно обсуждают план на грядущий день, устанавливают конкретные цели, пути достижения. Всё обычно обговаривается кратко, по факту и без неуместного юмора, без мыльных отступлений. Но новый день в принципе пошёл не по плану изначально, и теперь в зале заседания впервые тепло не только из-за проникающего через окно солнца, но и из-за лучезарно улыбающейся Джию. У самих подчинённых словно многолетняя зима сошла на нет от её сияющего взгляда, что прогревает всё нутро, выжигает яркими лучами меланхолию, пока порхающая походка Джию побуждает к желанию парить вслед за ней. Им работать без перебоя сегодня хочется больше, чем обычно, вкладывать всю энергию и свою душу до последней капли, подпитывая воодушевлённое состояние юной владельцы компании. — Так, по местам, и спасибо большое за присутствие, — проговаривает Джию довольно, демонстративно жестикулируя руками, как бы побуждая к работе, а сама покидает зал заседания с застрявшим вдохновением в грудной клетке. Её комфортная рутина потихоньку рушится от навалившихся эмоций, отчего хладнокровие отодвигается на задний план. Зима в сердце сменяется весной, и всё кардинально меняется как внутри неё, так и снаружи. — Мисс Ли, к вам уже пришли, — проговаривает секретарша, подстраиваясь под темп походки начальницы. — Чон Чонгук ждёт вас в вашей приёмной, — и лишь от упоминания его имени мурашки по коже идут чарующе. Ей непередаваемо тепло в том месте, где бьётся сердце, что постепенно срывается с привычного ритма, таща за собой равномерное дыхание, которое к чёрту сбивается следом. — Меня ни для кого нет, — кратко и сдержанно проговаривает владелица, ощущает притягательные импульсы по всему телу, что побуждают бежать к своему подчинённому, лететь на прорезавшихся крыльях, сокращая раздражающее между ними расстояние. Нестись хочется настолько быстро, чтобы ветер свистом отдавался следом, а парфюм даже не успевал выветриться для остальных. Но Джию спокойно удаляется в сторону кабинета, вида не подаёт, что её расцветшее настроение благоухает в офисе благодаря пришедшему гостю, а под его влиянием озаряет сотрудников, словно тёплые лучи солнца в майский день, и весь светлый мир будто сосредоточен в его руках. Он невольно распространяет свою чистую энергию на госпожу, а та тонет от непривычки, и голова кругом идёт от собственного забвения перед сладким безумием. Проявляется резкое желание дойти до дна и раствориться. — Здравствуй, нуна, — влюблённо лепечет Чонгук, резво поднимаясь с дивана, и в его смотрящих на неё омутах нет ни одного места, где можно было бы заметить малейшее сомнение в своих чувствах, боль или сожаление. Они сверкают ярче всех звёзд на ночном небе. — Ты почему так рано? Мы договорились, что ты придёшь в компанию после пар, — с улыбкой спрашивает его Джию, пропускает в свой кабинет, и кажется, что ей в любое время его приход будет в радость. — У меня всего две пары было, а на первую я опоздал, поэтому я зде… И дальнейшие слова теряют любой смысл, диалог утрачивает значимость, потому что мир Чонгука на мгновение замирает от внезапного поцелуя нуны, а тело моментально окаменевает. Ему не верится, что самые желанные губы целуют его добровольно снова, слегка грубо и нагло, но в то же время настолько мягко и чувственно, что в организме пробуждаются запамятованные признаки аритмии. — Чонгук, ты действительно готов? — томно спрашивает Джию, слегка отпрянув от своего невинного создания, и кончиком носа невесомо касается его, продолжает нежить, с ума сводить своими ласковыми прикосновениями, от которых у Чонгука веки непроизвольно прикрываются, влажные губы в предвкушении следующего поцелуя немного открываются. — К чему, нуна? — в его севшем голосе таится не столько непонимание, сколько надежда на последующий нужный ответ, к которому он готов на тысячу процентов. Осталось лишь услышать необходимые слова, то самое разрешение, без которого он ничего не может сделать. — К своему первому разу, — и от сердца резко отлегает, словно тяжеленный камень отодвинули, позволяя прекраснейшему водопаду пролиться сквозь скалы, чтобы набирающая обороты жизнь погрузилась в невиданную ранее палитру красок. Окрасилась новыми оттенками. — Да-да, готов, бесконечно готов, — как заведённый твердит он, притягивая девушку к себе как можно ближе, чтобы и миллиметр не смел их разделять, пока сквозь трепетный поцелуй страсть мало-помалу проникает, дурманя заплывший разум каждого. Каждый шаг Чонгука назад нарушает идеальное свечение солнечного луча, добавляет падающие тени на пол, и это наглядный пример того, как в его непорочное и светлое сознание просачивается тёмная похоть, проливается тягуче и вязко, окутывая притягательно всё нутро. Давление разврата становится всё больше с каждой расстёгнутой пуговицей на его рубашке, пока хлопковая ткань не оказывается откинутой в сторону, ставя первую и жирную точку невозврата. Пути назад нет, и Чонгук чувствует это буквально вживую, упираясь пятками в диван, на который вмиг приземляется под напором девичьих рук. — Позволь мне раздеть тебя, нуна, — умоляюще просит парень, становится до невыносимого невинным со своими глазками-бусинками, в которых зрачки настолько расширены, что сосредоточенный в них чернильный цвет намеревается захватить цветную радужку окончательно, а затем и весь глаз поработить. Чонгук порабощает точно так же и свою нуну. Она хочет позволить ему всё, отдать все сокровища мира, но лишь бы он получил желанное, стал счастливым и довольным. И Джию даёт разрешение лёгким кивком, ощущая его усиленную хватку на своей талии и прослеживая за сменой мимики на лице Чонгука — от умоляющего парня остаётся ровным счётом ничего, ребячество исчезает. От него твёрдостью и властью начинает веять, по оку растекается свинец, делая взгляд тяжелее и слегка надменнее, пока уголки губ приподнимаются в ухмылке. Девушка словно вместе с разрешением раздеть ещё и права на жизнь ему передала, душу дьяволу продала, саму себя заживо закопала, идя на поводу у любимого создания. Ладони Чонгука с талии на поясницу плавно переходят, нащупывают внутреннюю молнию и расстёгивают обтягивающую юбку, заставляя ткань скатиться по стройным ногам госпожи, отчего Чон искренне теряется, утрачивает свою уверенность на мгновение, поводок власти над самим собой выпуская из дрогнувших рук. У него во рту пересыхает от кружевного чёрного пояска на талии, цепляющего чулки с ажурным ободком, как и от нижнего белья ведёт к неминуемой пропасти. В туманной голове не укладывается, что прекрасное тело нуны принадлежит ему вместе с сексуальными украшениями, которые снимать будет он, расстёгивать и стягивать с неё придётся тоже ему. И всё же власть полностью в руках нуны, её жизнь принадлежит ей самой со всеми вытекающими. Чонгук не пытается вернуть себе утраченные силы перед Джию, губами мгновенно припадает к мягкой коже на бёдрах, ангельски и нежно целует миллиметр за миллиметром, слыша приглушённый стон девушки. Рецепторы обоняния учуивают пряный аромат тела, нотки которого раскрываются при влажном прикосновении языка к коже, дурманя и без того поехавший разум. Чон повёрнут на своей нуне круче, чем все мужики на тачках, футболе, пиве и однодневных связях с незнакомыми дамами. Настолько зависим от неё, что готов ей свою жизнь по всем законам продать, но лишь бы чувствовать волшебство, что парит в воздухе и внутри их тел, ощущать взаимосвязь с примесью влюблённости, пока даже на костях её имя выцарапывается. Кабинет наполняется тяжёлым дыханием Джию, её безуспешно сдержанными стонами при прикосновении чонгуковских губ к внутренней части бедра, что целуют до ужаса вызывающе и пошло, слегка прикусывают бархатную кожу, доводя до крайней точки терпения. Ей предварительные ласки определённо по вкусу, моментами даже на руку. Но не с Чонгуком, которого в данный момент страсть как необходимо чувствовать внутри, потому что он действительно готов к большему. Причём настолько сумел себя уравновесить и приручить, что Джию чувствует себя в шкуре подопечного, желая перейти к главному как можно быстрее, пока он тянет, медлит. У неё бельё ощутимо намокает от нежностей Чонгука, от его противоречивых касаний, в которых нежность сменяется распутством. И она понимает, что в этом весь Чон — граница между светом и тьмой. — Чонгук! — стонет громко и до невообразимости пошло Джию, когда парень, стянув кружевное бельё, проводит кончиком языка по чувствительному клитору, посасывает его до одури нежно и аккуратно, с особой чуткостью ласкает свою хозяйку. Он срывает достаточно высокие ноты с уст нуны, откровенно млеет и сходит с ума от созданной ими музыки, но прекрасно осознаёт, что это не предел — хочет самый громкий. Под аккомпанемент гортанных стонов, что, казалось бы, вырываются из самого сердца с настоящими чувствами взаимности, Чонгук тянется к своим брюкам. Собственная ширинка уже трещит от рвущегося наружу стояка, бельё намокает из-за выделяющейся смазки, и терпеть прелюдии становится жутко невыносимо. Жажда стать единым целым подступает к глотке, раздражая голосовые связки с каждой секундой всё сильнее. И пройденная секунда сравнима с вечностью. Джию готова трястись подобно листу на дереве в ветреный день, чувствуя, как её ноги слабеют и как места соприкосновения с чонгуковскими губами вспыхивают, трепетно прося продолжить и закончить пытку одновременно, перейти на следующую ступень или закончить всё на данном этапе. Противоречивость застилает разум, и Джию не знает, как успокоить путающиеся мысли, взять ситуацию под контроль. Она интуитивно и несильно оттягивает голову Чонгука от себя за волосы, словно внутренние силы помогают повернуть ситуацию в нужное русло, не соображает ровным счётом ничего, но занимает позицию сверху, на колени своего подопечного усаживается. Чонгук совсем близко, впивается своими пальцами в её бедра и из-под отяжелевших век смотрит в ожидании следующих действий, ждёт приказа, хотя уши заложило от возбуждения, а читать по губам — это отсутствующий навык в базе Чона. Он лишь сегодня утром научился целоваться. — Смотри на меня, — просит Джию ласково, своим чарующим голосом успокаивает и подготавливает к неминуемому. Сил терпеть и оттягивать самый желанный момент больше нет, прелюдии кажутся мучениями и страданиями, опьяняющей гибелью. Если бы не смотрящий на Джию Чонгук с необузданным вожделением в глазах, то она вытянула бы из своего жиголо максимум. Но Чон — не они. С ним нельзя играть, можно лишь ублажать и желания его выполнять, поэтому девушка нетерпеливо насаживается на возбуждённый до предела член, даёт то, о чём Чонгук чуть ли не слёзно молит, неотрывно смотря на неё. И от того, насколько громоподобно они стонут в унисон, блаженно закатывая глаза, в космосе взрывается сверхновая звезда от их мелодичной гармонии. Красок перед глазами полный спектр, как оттенков в палитре профессионального художника, и возникает неотступное желание поделиться ими со всем миром, показывая всё открывшееся их взору великолепие в полной красе. Но думать о мире они будут потом, а пока пойдут ко дну в своём, где вожделение правит балом. — Продолжай, — вновь молит Чонгук, хнычет от того, как мокро, горячо и непривычно в нуне, утопая в неизведанном ранее чувстве восторга, от которого мозг накрывает перебивающей пеленой, сердце продолжает танцевать пленительно с признаками аритмии, а некогда окаменелое состояние превращается в хрупкий хрусталь. Ему рассыпаться на множество осколков спустя несколько толчков нереально сильно хочется, поддаться околдовывающей эйфории, что навязчиво вращается около него, призывая к пику. Но Чонгук быстрой разрядки боится, как открытого огня, держится изо всех сил за последние нити, пока в теле продолжает вырабатываться беспощадное вожделение, и от того, как нуна набирает темп, скользя вверх и вниз по возбуждённому органу, присаживается до основания, он почти ломается. Её пухлые губы смазанно целуют проступившую вену на вытянутой шее, ласкают ключицы увлечённо и обжигают кожу, добираясь до последнего атома взвинченного тела. На лбу проступают мелкие капельки пота от интенсивного насаживания Джию, навстречу которой Чонгук интуитивно толкается, желая проникнуть как можно глубже, внутри задержаться. Его толчки сменяют быстрый темп на жёсткий и глубокий, он непроизвольно задевает нужную и предельную точку, срывая такой необычный стон нуны, что на мгновение пугается, боясь, что доставил её дискомфорт, сделал больно. И теперь ужаснее всего кажется не быстрый финал, а доставленные Джию неприятные ощущения. Ему дико страшно провалиться в свой первый раз. Ещё и с любимой девушкой. Но как только её покрасневшие губы растягиваются в блаженной улыбке, замерший на мгновение Чонгук моментально расслабляется и её талию сжимает с такой присущей ему бережностью, что боится оставить синяки на светлой коже. Он всего боится в момент их первой близости, но так сильно хочет, что стоит Джию замереть так, чтобы лишь головка осталась внутри неё, как Чонгук с гортанным рыком заставляет принять его всего, насадиться до основания вновь. — Не дразни, — властно или умоляюще произносит Чонгук — непонятно, но хватку свою он усиливает, не позволяя нуне провернуть столь раззадоривающий трюк снова, и чувствует, как головка члена вновь достигает предела, выбивая из нуны самый слащавый и приторный стон, который он только слышал. — Ещё немного, мальчик мой, ещё, — сбито просит Джию, приоткрывает веки и смотрит на подопечного с таким желанием в глазах, что потеряться хочется в чертогах её зрачков, поселиться на веки вечные, чувствуя столь пленяющую темноту на себе до самой кончины. Она испытывает больше не невинного Чонгука до последнего, проводит по кадыку языком, что дёргается от влажного прикосновения, и насаживается на парня усерднее. Джию старательно двигает бёдрами, позволяет прочувствовать каждый изгиб своего тела, пока перед глазами галактика обретает новые планеты, и всё, что девушке сейчас нужно — это счастливый Чонгук, в глазёнках которого восторг плещется от произошедшего. Ей до треска в мозгу важно, чтобы парень остался с самыми прекрасными впечатлениями о своём первом разе, в который она вкладывает все силы, дарит все свои самые светлые чувства, что он в ней непроизвольно распускает, заставляет испытывать не только физически, но и ментально. Джию виртуозно замедляется и ускоряется, продолжая сидеть на парне верхом, пока ноготки впиваются в широкие плечи подчинённого, а слух записывает каждый децибел чонгуковского стона. У неё внутри непривычно узко становится, отчего Чонгук почти давится, чувствуя затруднённость проникновения. Подаётся бёдрами вперёд, делает рывки грубее прежнего, жёстче и размашистее. Эйфория буквально в нескольких толчках, и Чонгук знает, что будет первым, кто достигнет нирваны, принимает своё поражение, но то, что он чувствует в следующий момент — это самое настоящее чудо. Проскулив от стянувшего спазма внизу живота, Джию всем своим телом вжимается в Чонгука, в его идеальное тело, что продолжает выбивать из неё высочайшие ноты, пока её тело увеличивает свою яркость на несколько порядков, а после медленно затухает подобно вспышке сверхновой. И Чонгук с победной улыбкой позволяет себе перейти грань, не задумываясь даже над тем, что спускает внутрь нуны. У него звёзды в голове, перед глазами и вспыхнувшая сверхновая на члене, которую он прижимает к себе крепко, делясь своими конвульсиями душераздирающей разрядки. — Как же я тебя люблю, — очень тихо, почти беззвучно, произносит Чонгук, не смеет выпустить нуну из своих медвежьих объятий, утыкаясь носом во влажную шею девушки. А он невероятен в её глазах, и от того, как мужская натура выскакивает из Чонгука, ей хочется подчиняться всё больше, прогибаться сильнее и слушаться без пререканий. Хочет и признаётся себе, что желает принадлежать ему. Желает быть с ним как можно дольше, разделяя их взаимные чувства безвозмездно.