Gigolo

Нескончаемые стоны и биение двух сердец, бесконтрольные шлепки мокрых тел, скулёж и хныканье вперемешку с жадным рыком — это самые волшебные звуки, которые когда-либо наполняли стены кабинета начальницы. Ни одна инструментальная мелодия не была очаровательнее слияния их севших голосов, не опьяняла разум более чарующе, вызывая желание воспроизводить и слушать её бесконечно, пока ноты благозвучия позволяют им взаимно утопать друг в друге с головой. — Какие же у тебя сладкие губы, нуна, — с наслаждением Чонгук впивается в раскрасневшиеся губы девушки, целует лениво и безмятежно, словно весь мир остановился, работа встала и торопиться им отныне некуда. Они испытали почти каждый уголок кабинета за прошедшие три часа, переместились с одной поверхности на другую множество раз, сменили не одну позу, желая прочувствовать друг друга сполна. И сейчас они очередной раз пытаются одеться, приступить к работе и урокам, но каждое незамысловатое движение кажется сексуальным и до безумия возбуждающим. Одного взмаха ресниц достаточно, чтобы Чонгук притянул Джию к себе, утягивая в лучший мир на двоих, где есть только ОНА и ОН. Никого больше. Совсем. — Мне нужно работать, Чонгук, — сквозь поцелуй проговаривает Джию улыбчиво, сидя на коленях парня, который своенравно занял место начальницы. — Разве я тебе не позволяю? Работай, нуна, — иронично отвечает Чон, целует девичью шею и не смеет останавливаться, спускаясь ниже. Он кончиком языка мокро обводит ключицу, желает прикусить кожу и оставить бордово-фиолетовую метку, как это сделала она с ним перед отъездом, оставляя яркое напоминание о ней. Чонгук хочет оставить тоже, но открытая блузка Джию останавливает его, очередной раз стопорит. Даже в момент помутнения он в первую очередь думает о её статусе и положении в обществе, что о ней подумают другие, хотя в голове повальная пустота. Ничего, кроме девушки и путей, как удержать её на своих коленях, очерчивая поясницу, ягодицы и бёдра, нет. Ему бы вечно вдыхать её пряный аромат, держать в своих руках и целовать бархатную кожу, что мурашками каждый раз покрывается при поцелуе в шею. — Если бы позволял, то мне бы не названивали, — замечает она снова вибрирующий телефон среди бумаг, лежащих в хаотичном порядке из-за их увлечения с Чонгуком. Всплывшее сладкое воспоминание вызывает приятную дрожь, заставляет довольно прикрыть глаза и прикусить уголок нижней губы, чтобы не простонать. Она уже знает, что любой звук удовольствия в её исполнении — это словно красная тряпка для быка, в роли которого выступает Чонгук. Ему сорвёт голову вновь, они снова погорят, рабочий процесс не восстановится. — Ты сама трубку не берёшь, — мурлычет он на ушко, обводя кончиком языка маленькую жемчужину, пока внутри всё трепещет и кипит от мысли, что причиной всему является он; что работа встала из-за него; что он впервые в приоритете для своей нуны. — Давай ты поедешь домой и сделаешь уроки, чтобы к моему приезду всё было закончено, хорошо? — находит выход из положения Джию, хотя чувствовать губы Чонгука хочется пожизненно, впитывать их вкус снова и снова, пробовать бесконечно. Но вибрация раздражает. Ей приходится ответить на звонок. — Слушаю внимательно. — Дверь открой, мисс внимательность, — настойчиво просит Сону, заставляя Джию подняться с крепких колен Чонгука. Его визиты игнорировать нельзя, не отвечать на звонки — тем более. В голосе личного помощника слышна твёрдость, отчётливо распознаётся важность его визита, отчего к работе возвращаться нужно действительно немедленно. Свободное время истекло. — Я-то открою, но знай, что ты оторвал меня от моего мужчины, — и Чонгук готов набрать номер психушки, чтобы они приехали и проверили его немедленно, прояснили, где галлюцинации, а где реальность. У него крыша резко улетает в никуда, за границы существования, и он растекается подобно лужице на кресле. Руку на сердце кладёт невольно, словно хватается за последние признаки жизни, и не может понять: бьётся оно или остановилось. Но то, что в лёгких ощущается дефицит — это очевидно. Чонгук сходит с ума лишь от одной фразы, что он принадлежит ей, и он — её мужчина. — Ты хотя бы рубашку застегнул, — улыбчиво подмечает Сону, когда входит в кабинет, а Чон в трансе, на другой планете, в созданной им же новой галактике. Ему абсолютно наплевать на свой внешний вид и то, как смущённо горят его щёчки, восхищённо блистают глазки, а улыбка такая жизнелюбивая, что даже у старшего разрождается желание положить к ногам младшего всё самое лучшее. Просто отдать ему, видя отражение лучезарного счастья. — Словно тебя стоит стесняться, — иронично отвечает Джию и подходит к Чонгуку сзади, ручками обвивает его широкие плечи, склоняя голову над ухом, чтобы прошептать: — Тебе стоит поспешить домой, если ты хочешь, чтобы я приехала пораньше и побыла с тобой подольше. Чонгук расставляет приоритеты довольно быстро, целует запястье нуны и живо поднимается с кресла, застёгивая рубашку. Он знает, что ему запрещено целовать девушку при посторонних, в публичных местах, но его чувства настолько выливаются через край, что контролировать их просто невозможно. Особенно трудно усмирить их тому, кто привык жить сердцем, идти за ним, отдаваясь настоящим эмоциям сполна. Сдерживать их — это сплошная пытка, и Сону, к счастью, знает слабые места Чонгука. Его опасаться не стоит, как и ожидать наказания после данной выходки не следует. Сону просто-напросто не посторонний. Он — часть семьи. — Я так полагаю, что ты занят, поэтому я пройдусь пешком, ладно? — обращается Чон к старшему, подхватывая свою сумку с дивана, на что тот положительно кивает. — До встречи дома, нуна, — поцеловав её в щёчку на прощание, он со сладким смехом выбегает из кабинета, чтобы точно не схлопотать за свои наглые выходки, чем вызывает добрую усмешку у нуны и её помощника. — Так ты сделала из него мужчину? — отвлекаясь от главной причины своего визита, Сону присаживается в кресло, бровями играет и глазками стреляет, чем заставляет свою начальницу смутиться. — А ты пришёл по важному делу, нет? — переводит тему Джию, занимая место за своим столом. — Да, верно, и оно касается Чонгука, поэтому даже не пытайся уйти от моего вопроса. — По его лицу видно, что он получил своё, поэтому не спрашивай меня о таком, — ухмыляется смущённо девушка. — Но было здорово и даже лучше, чем я ожидала. Он смог удивить меня, и, если быть честной, то покорить. — Я же говорил, что он — это всё, что тебе нужно. — Так, настолько далеко заходить не следует, потому что это не отменяет факта его работы на меня. — Кстати о работе, — подмечает Сону, вновь вспоминая цель визита, потому что всё упирается именно в неё, и как бы он ни хотел разузнать побольше подробностей о первом разе младшего, дело не ждёт. — Ты просила меня выяснить всё о Чонгуке, как и он попросил меня найти информацию о его семье. И тут есть огромный нюанс, о котором тебе необходимо узнать раньше него, — серьёзно вещает мужчина, передавая папку Джию. Девушка напряжённо открывает картонный переплёт, сглатывает перед тем, как приступить к ознакомлению, и внимательно вчитывается в каждую буковку. Она просматривает его идеальную медицинскую карту без отклонений, которая также прикладывается к анкете жиголо в агентстве, после чего перелистывает страницу. Раздел об интернате заставляет удивиться и понять, почему Джисон говорил о Чонгуке, как об уличном отребье, призывал разузнать о его прошлом, откровенно настаивал и давил на неё. Только Джию странным образом не отталкивает графа об интернате, детальное описание его прошлой жизни не вызывает неприязни. Ей наоборот хочется проявить больше заботы и ласки по отношению к подчинённому, заставить позабыть о плохом времени за воротами среди озлобленных детей, непутёвых воспитательниц, напоминая лишний раз, что всё самое худшее позади. Тьма сменилась пожизненным светом. Ему отныне нечего бояться. Всё подкупает её отношение к парню, и она не понимает, что может заставить её передумать, отказаться от своего любимого подчинённого, пока не доходит до информации о родителях. — Не может быть, — вскрикивает она, судорожно перечитывая строку за строкой и переворачивая листки вперёд и назад. Не может поверить в прочитанное. Не получается. — Сону, такого просто не может быть. — Я пробил всё несколько раз в самых разных источниках, но правда везде одна, поэтому я отдал информацию тебе, чтобы ты решила его судьбу. Всё в твоих руках. Джию резко встаёт с места и подходит к панорамному окну, растерянным взглядом бегая по городскому пейзажу, словно в нём есть ответ, как правильно поступить, потому что девушка в западне, в тупике и в ловушке. Она не знает, что ей делать и куда бежать на этот раз, чтобы разобраться с ситуацией верно, без удушения совести. С одной стороны, Чонгук рядом и вся власть в её руках, а с другой — утрата. И если в первом кроется ложь, то во втором торжествует истина. Вероятность сохранения своего нынешнего положения мала. И кажется, что судьба вовсе не в её руках, а вновь в его. У Чонгука все главные верёвочки, даже от её сердца нити есть, и от этого дышать становится ещё сложнее. Она срывается от собственной загнанности в угол, ударяя по окну кулаком, а на душе не легче, как и на стекле нет ни одной трещинки. Перед глазами — кромешная тьма. — Неужели Джисон мне об этом хотел сказать? — вскидывает бровь Джию и поворачивается к другу, вспоминая нежданную утреннюю встречу с бывшим жиголо. — Но откуда ему знать подобные детали его жизни? — Джисон? Когда ты с ним виделась? — непонимающе задаёт встречный вопрос Сону. — Сегодня утром он передал мне конверт, сказав, что раз у меня нет времени выяснять, кто такой Чонгук и откуда он, то это пришлось сделать ему, — её вдруг резко озаряет, отчего Джию бросается к своей сумке, вытаскивая нужный конверт, но открыть не успевает — Сону останавливает. — Нет, скажи мне решение данной ситуации, а потом откроешь конверт, — он словно чувствует, что там недобрая информация, совершенно отличающаяся содержанием от того, что находится у него в папке. Сону пришлось постараться, чтобы узнать правду. У Джисона просто-напросто нет таких связей, как и денег. Жиголо к такой информации не подпустили бы и на пушечный выстрел. — Мне в любом случае следует разорвать контракт с Чонгуком, потому что наше сотрудничество будет неправильным. Я не смогу обращаться к нему как к жиголо после того, что только что узнала. Это сумасшествие. — А дальше? Расскажешь ему правду? — продолжает пытать друг, в потерянные глаза напротив заглядывает, отмечая, что эмоций в Джию сейчас непривычно много, а содержание конверта может сорвать её последнюю печать спокойствия. Всплеск чувств ему не удержать, не унять и не приструнить. У него нет столько сил, нет того влияния, которое могло бы усмирить её. — Не знаю, не решила ещё, — резко отвечает Джию, выдёргивая конверт из цепких рук Сону. Она с замиранием сердца достаёт содержимое и собственным глазам не может поверить, судорожно скидывая фотографию за фотографией на пол. Пытается вдохнуть сквозь сдавленные лёгкие, увидеть вмешательство редактирования, но тени и свет идеально сочетаются, ляпов не обнаруживается, отчего сомнений не остаётся — подлинники. Все иголки, что некогда впивались в чистое сердце Чонгука, сейчас глубоко и беспощадно вонзаются в её, проникают в самую глубь и заставляют согнуться пополам. Она трясущимися руками зарывается в свои длинные волосы, медленно пятится назад, еле сдерживая крик отчаяния, что надрывает голосовые связки, когда последняя фотография падает на пол. Горькие слёзы начинают скатываться по щекам крупными каплями, пока мерзкая дрожь всё нутро пробивает насквозь, и хочется, чтобы она все душераздирающие ощущения вместе с собой вывела из тела. Джию бы по привычке повернуть рычаг своих чувств, отключить от отравляющего её потока и взглянуть здраво на ситуацию, но Чонгук вместе с влюблённостью впустил по венам и свою искренность, честность, наивность. У девушки не получается обратить их себе на руку, подчинить, а самая большая проблема в том, что она успела позабыть прошлую себя, утопая в великолепных чувствах настолько глубоко, что сейчас и представить себя без них не может. Её личная дамба взорвалась и взлетела на воздух. — Эй, посмотри на меня, — встаёт Сону напротив неё, убирает девичьи руки от лица, видя нарастающую истерику в глазах подруги детства. У него заразительная паника разрастается параллельно, и он боится, что ситуация в любую секунду выйдет из-под контроля, примет невообразимые размеры, приведёт к страшным решениям. — Ты знаешь, что он не мог сделать это намеренно. Чонгук никогда бы не предал тебя, Джию, не обманул бы. Он бы не изменил тебе. — Если это так, то почему я вижу на фотографиях девушку, которая старается ублажить моего «верного» Чонгука? И почему он мне не признался с утра в этой ошибке, если это произошло против его воли? У него даже в глазах не читалось сожаления о чём-либо, — разбито спрашивает Джию, обнажая всю свою душераздирающую боль, что растекается по телу удушающей волной и заставляет заплакать сильнее прежнего. Она хочет верить своему невинному созданию беспрекословно, стоять на его стороне до последнего, но очень сложно игнорировать фотографии, что продолжают мелькать перед заплаканными глазами, прокалывая истерзанное сердце ржавыми ножами и заставляя болезненно скулить. Джию и позабыла, как больно может быть в мире, где существуют чувства. — Потому что он не помнит ничего, — тихо оправдывает его Сону, веря вечно искреннему парню и не веря фотографиям, на которых измена видна невооружённым взглядом. Но он знает, что это постанова, алкоголь, выгодный ракурс и безотказная девушка. Идеально проработанный план бывшего жиголо. — Покажи их Чонгуку, и он, надеюсь, вспомнит всё у тебя на глазах, отражая настоящие чувства и эмоции. Ты увидишь его боль, Джию. Увидишь его горечь и услышишь его правду. — А если не вспомнит, то что мне делать? Слепо верить его преданности, оправдывая искренностью и честностью? Вдруг он лишь поэтому простил меня? — Я был с Чонгуком каждый день до его похода на вечеринку, и всё, о чём он грезил — это встреча с тобой. Он не то что простил тебя — и обижаться до этого не смел. Ему понятна причина твоего наказания, которое он, кстати говоря, до твоего приезда послушно выполнял, хотя это ударяло по нему раз за разом. Он делал всё, что ты сказала, поэтому не приписывай, — выкрикивает Сону, пытаясь вразумить Джию, хотя прекрасно понимает, что на её месте даже разбираться бы не стал — разорвал контракт и дело с концом. Но мужчина Чонгуку верит, и он помнит его разочарованные и заплаканные глаза в ту ночь; помнит, как младший желал сбежать подальше от места проведения вечеринки, слёзно просил его забрать. Сону был с ним тогда и останется сейчас, потому что верит ему всем сердцем. — Но почему он допустил это? Почему не оттолкнул? — всхлипывая, непонимающе бормочет новый вопрос Джию. — Ты этого не знаешь, поэтому успокойся, оцени ситуацию правильно и доверься мне, как я доверяю ему. Чонгук не мог подписаться на это добровольно, а тебе лучше меня известно, какой Джисон ублюдок. И он смотрит на её заплаканное лицо, видит утихающую истерику в покрасневших глазах, словно перед ним та самая Джию, которую она похоронила вместе со своими родителями. Девушка в могилу свои последние слёзы и любовь сложила, своё сердце рядом оставила, давая хладнокровности место у руля. А Чонгук единственный, кто смог вытащить настоящую её из-под земли, наполнить жизнью и волшебными чувствами, вдохнуть любовь в её некогда бездушное сердце. Парень перевернул всю её устоявшуюся реальность, и Сону страшно, что всё может быть загублено вновь. Ему слишком дорого счастье двоих. — Хорошо, я послушаю тебя, давая Чонгуку шанс всё вспомнить и рассказать мне его правду, но это не отменяет того факта, что контракт должен быть разорван. Теперь смысл лишь в том, будем ли мы с ним вместе или пойдём разными дорожками. — Ты ставишь на кон ваши настоящие отношения, где вы можете быть парой? — Да.