closer, closer enough

А ведь играть в дурачка-лучшего-друга не так уж и сложно. Стоит просто имитировать радость, до самого скрежета зубов терпеть чужое не очень необходимое присутствие и стоять себе неподвижно, натягивать маску безразличия и в упор стараться не глядеть на улыбающегося так охотно, и так естественно Крэйга. Может быть, у Клайда есть определенные актерские задатки, раз ему каждый раз удается удерживать толпящиеся в горле мысли, контролировать поведение собственного тела и не давать эмоциям выйти наружу. А желание было очень сильным, — острейшим — так что потеря самообладания оказалась бы вмиг серьезной. У Твика счастливое лицо, пускай на его бледнющем лице с синяками, вероятно, из-за бессонных ночей, это выглядит поистине ужасающе. Может быть, все это жалкие предубеждение и самообман, но все же слабо верится. Ревность и открытая ненависть — вот они, ниспосланные ему судьбой две злодейки, покоя не дающие уже года два. Может, три. Может, еще дольше. Доновану не нужны числа, чтобы понять то, что он чувствует и насколько это болезненно, насколько же это все отвратительно. Он сам далеко не золотой. Мать говорила ему не раз, что идеальных людей попросту быть не может, что одно такое убеждение может перевернуть верх дном всю его дальнейшую жизнь и наставить на неверные пути. Только ему было всего десять, чтобы начать понимать такие вещи, когда как у самого в голове творится черти что. Бетси нередко является к нему во снах. Вечная тревога, томящаяся в его груди, и неспособность нормально уснуть тому подтверждения. Мать чаще всего является к нему в кошмарах, всегда молчит и своим присутствием только все усугбляет. Ему в эти же десять уже даже казалось, что, если он будет приходить к ней на могилу, та будет являться ему в виде призрака, и черт бы знал, для чего именно. Чтобы оберегать или чтобы пугать? Тревожное расстройство само собой не может являться чем-то хорошим. Нет, правда, по утрам и ночам он выглядит примерно так же, как выглядит Твик, лишний раз получившим шанс заговорить с Крэйгом или же с кем другим. Свои тревоги лучше держать в себе, — рассуждать трезво получается еще не очень умело, но мало-помалу Донован старается с этим справиться — чем потом начинать клясть себя из-за того, что позволил слабостям выйти наружу. И пускай это жизненное правило стандартным назвать нельзя, он старается его придерживаться. Что за чудо, что за облегчение, но сдерживать себя даже при раздражающем все клайдово нутро Твике совсем оказалось несложным. Не всем людям, кто терпит очень долго и упорно, дано не сойти с ума впоследствии. А тревога — пустяк. Нельзя позволить навязчивым мыслям проникнуть глубоко в голову, нельзя засорять мозг всеми этими доводами и размышлениями. Да даже чувствовать ничего не надо. Да, флегматик из него однозначно никакой, но если заделался в актеры, то дороги назад и быть не может. Правильным будет играть свою собственную роль, говорить заранее заготовленные реплики и находиться за чужой спиной до тех пор, пока тому не надоест и он не сорвется. А Клайду хочется поругаться с Крэйгом, хочется во время потасовки сначала ударить его кулаком, так, хорошенько, но не налегая, и высказать все скопившееся, мешающее вести жизни так, как следовало бы. Решающим действием всегда становится то, что, когда Такер и Донован — с огромнейшего желания второго — идут вместе домой, Клайд улыбается открыто и ярко, и если бы Крэйг не был таким похуистом, то заметил бы в его, казалось бы, вполне себе обычной улыбке и боль. Но, черт же бы его побрал, Клайд Донован годами выстраивал стену между реальностью и тем, что он хотел бы, что могло бы стать реальным. Например, уверенный в себе Клайд Донован — лишь маска; лишь отговорка, только бы скорее от него отлипли и не лезли куда не надо. Крэйг стен не строит. Он их рушит. Своеобразно. Рушит, ничего не замечая. У стены Клайда внезапным образом появилась трещина. Трещина образовалась и в нем самом. Такер добрался и до него.