closer, closer enough

— Однако же рано тебя к земле-то потянуло, — Клайд не может различить или сказать точно, есть ли в голосе Крэйга капля насмешки или же все же некоторое проявление сочувствия, которое обычному человеку не различить и вовек. Но ни одно, ни другое соответствовало действительности: приподнявши было опухшие от бессонной ночи веки, лицо Такера было размыто, но одно Донован определил наверняка и точно не смог бы ошибиться в этом — экспрессия сидящего напротив него человека не выражала ничего, и чему тут удивляться? Чего ожидать? Зачем заниматься самообманом и выстраивать вокруг себя незримые иллюзии? Ей-богу, Клайд, тебе уже не девять. — Насколько я слышал, — сипло и бесцветно отвечает Клайд, стараясь выровнять свое дыхание и перестать пялиться на Крэйга, с его апатичным и устрашающим видом, в то же время казавшимся таким притягательным и уникальным, — человек способен прожить без сна одиннадцать дней; без еды — чуть меньше; без воды — тем более. А я не собираюсь еще помирать, ты знаешь: я слишком молод и крут для смерти. Буду жить всем назло. — Сильное заявление, — и Крэйг ведь на него совсем не смотрит — устремляет взгляд куда-то поодаль, кажется, на полуприоткрытое окно, чрез которое проникал надоедливый солнечный свет, поначалу, конечно, радовавший и согревающий успевшее оледенеть нутро, но теперь только раздражающий и слепящий глаза. На прошлой неделе наступило лето, и Донован встретил его гордым, неловким молчанием. Он с отцом в воскресенье приходил на могилу матери, не из своей собственной инициативы, правда, а из оставшегося в нем благородства и не иссякающим чувством вины, хотя на задворках разума все равно не хотела забываться нелепая, жуткая и до того мерзкая картина умирающей матери. Своей вины в этом он не находит, и дело даже не в том, что он пытался когда-то засудить человека, умершего еще черт бы знал сколько лет назад. В детстве он был глупым, однозначно. И Такер на это часто намекал. А куда б Донован пошел, если не за Крэйгом? Иногда за здравый разум сложно ухватиться, но и иногда возникает в нем сильная такая потребность — нет, нельзя, без него никак. А вокруг него все было нелепым и несуразным. Под стать этому стремному городку, из которого, — клянется Богом или тем, чему там люди преклоняются — съедет при первой же выпавшей ему возможности, да дело с концом, и проблем станет меньше. И мать даже в собственных снах досаждать не станет, Картмана теперь больше не увидит, и... черт, красота. Спокойствие и идиллия. Но, блин, перед ним сидит Крэйг и точно не подозревает о том, что замышляет его лучший друг, ночами переставший спать и достающий его нудными звонками, когда ему отчаянно хочется с кем-то поговорить; будит его смсками, при учете того, что Такер телефон не отключает и, — Клайд предпочитает об этом не думать — ждет от кого-то сообщения, маячка какого-нибудь, возможно. Как же тяжело осознание, что в дальнейшем будущем, к которому он стремится и которого он желает больше всего на всего, их с Крэйгом дороги более не пересекутся, что им придется разомкнуться и ему придется уехать отсюда навсегда. Его тут, конечно, никто не держит и не собирается держать. Клайд понял уже давно, что в Саус Парке людей, кому не плевать, осталось ничтожное количество, если и вообще остались. Добродушный Пип почил в небеса — да пусть убережет Всевышний его ангельскую и пропитанную теплом душу. Его бы здесь никто не упоминал, но, правда, его искренность и добродушие иногда даже вдохновляли. Славный пацан был, не поспоришь. — Знаешь, Крэйг, я тут думал... о многом, — начинает Клайд, и поначалу слова давались гораздо легче, стоило их произносить тогда, когда пред взором представали лишь черноволосый затылок и крэйговская спина, а не прямой взгляд и ноль эмоций на прямом и красивом лице, — а что, если мне когда-нибудь придется отсюда уехать, скажем, навсегда? Будешь ли ты... — прочищает горло, надеясь, что не ляпнет ничего лишнего, — будем ли мы... друзьями? Да, друзьями. Мы останемся друзьями, правда? Они молчат. Оба. Хоть что-то у них получается лучше всего. Хоть в чем-то они могут согласиться с друг другом. И как бы Клайд ни хотел было натянуть улыбочку на лице, да пошире, все равно выглядел и жутко, и нелепо, и, главное, безнадежно. Крэйг все же глаз не отрывал от него, и это один из таких моментов, когда сквозь стыд и рвущееся прямо на свободу бьющееся сердце Донован мог сконцентировать полностью свое внимание на чужом взгляде, при этом нисколько не боясь пялиться в ответ. — Я не знаю, — а чего ты ожидал, милый? О чем грезил, о чем, главное, думал, когда спрашивал подобные вещи? От человека, не испытывающего — или, по крайней мере, удачно скрывающего — ничего, ожидать чего-то выдающегося не следует вообще. Брось привычку эту. Он не знает. Не знает. Это не «да», но и не является прямым отрицательным ответом. Это значит, что можно надеяться? Или уже не нужно? — Я бы, наверное, скучал по тебе, — крэйговский голос — между прочим, с годами становящийся ниже и еще краше — прорезал мертвецкую тишину в этот миг, — может, даже загрустил. Мы же ведь лучшие друзья, и я правда не знаю, будем ли мы таковыми, когда ты уедешь отсюда. Да Клайд сам вряд ли уверен в том, что все останется как и прежде. Единственное, что наверняка останется неизменным — чувства, в которых нужды никакой, но возможности избавления тоже. А что делать? Прошлое со временем забывается, рано или поздно с корнем меняешься и все помаленьку нормализовывается. Его любовь не повод, чтобы горевать. И это не повод, чтобы лить слезы. Ему не девять. Не девять. — Может, к черту будущее? Давай лучше в игры поиграем или посмотрим какое-нибудь кино по ящику, все равно скучно, — и Клайд снова надел на лицо свою маску веселого мальчишки, глупого и, думают многие, наивного. Но кто б знал человека, скрывающегося за маской...

***

Для них это нормально: Кайл пропускает свои пальцы сквозь темные локоны Стэна, уместившего для максимальной комфортабельности свою голову на кайловских коленях. Их отношения неприступны и ни в коем случае не подвергающиеся осуждению — они до того близки, что остальные просто не смеют им что-то говорить или в чем-то упрекать. Кайл предпочитал разделять моменты их близости в полной тишине и в стороне от людских глаз, где он может, ничего — практически ничего — не страшась говорить и, наоборот, слушать чужой голос. — Мы слишком близкие лучшие друзья, — мысленно напоминает себе Кайл, как будто пытается отговорить себя от непредвиденных и необдуманных действий, — ничего странного в этом нет. Все нормально: мы нормальные, наши отношения нормальные. Все нормально. Все в полном порядке. Стэн, прикрывший глаза, вздыхает. Кайл знает, что он не спит и наверняка сейчас из скуки начнет спрашивать либо что-то идиотское, либо начнет говорить о том, что произошло в его жизни или что успело произойти за сегодня. — О чем ты сейчас думаешь? — и вопрос однозначно не может быть глупым. — Я? — Кайл не совсем пытается строить из себя дурачка, витающего в облаках, но в последнее время то и дело это случается с ним изо дня в день; хотя бы тогда, когда Стэн остается ночевать у него или просто заходит в гости. — Да ни о чем, — и это ложь. Наглая, ужаснейшая ложь, в которую он сам с трудом готов поверить. Не поверил бы, если бы от этого зависела его жизнь. Лжец из него никакущий. Прямо вот от слова совсем. — А я думаю о том, куда бы этим летом смотаться, — и глаз Стэн не открывает, и Кайл может вздохнуть с облегчением, что не придется сталкиваться с его взглядом и не придется краснеть, пытаясь судорожно скрыть пышащие алым цветом щеки. — Вот только ты и я, скажем, где-нибудь на краю какой-нибудь высокой горы. Горный ветер срывает листья с деревьев, а его свист раздается эхом в наших ушах. Красиво, правда? Я в последнее время думаю о том, что жизнь проживать надо красиво, а не в компании каких-нибудь глупых девок, на пару с вискарем. Это скучно. И дерьмово. Понимаешь? У Кайла мысли не стыкуются между собой уже после того, как из уст Стэна прозвучало «ты и я», подразумевающие явно не Стэна с семьей; не с Венди, а с ним. С тем, кто в принципе в течение десятилетия успел связать свою жизнь. И, не совсем вникнув в чужие слова, либо просто не до конца дослушав, Кайл все же отвечает: — Да, думаю, было бы круто... — Ты издеваешься? Круто, говоришь? — не то чтобы Стэн выглядел разозленным, — вообще, по сути, никак не выглядел, с этими закрытыми веками — но в голосе звучало прямое негодование, что у Кайл мурашки прошлись вдоль позвоночника, и он выдыхает. — Да это шикарно просто! Раньше мы с родителями мотались куда попало, а теперь могли бы вместе, зная, что нас никто не контролирует! Свобода тебе бы не помешала. Свобода, как же. Шейла с него глаз не спускает. Сама не очень-то и довольна бывает присутствием Стэна в их доме, а об их совместной поездке куда-то отдохнуть и речи быть не может — до того она помешанная, что сына своего за пределы их дома не пустит. За пределы города и вообще Колорадо тоже. Опасается, бедная. — Мой отец бы без разговоров согласился, — Кайл старается не задерживаться взглядом на лежащем на его коленях Стэне — слишком красив, слишком идеален и слишком совершенен, не в сравнение ему, давно переставшему быть примерным, — а вот моя мать — человек не из простых, не отпустит. При этом если сбегу, то достанет из-под земли. Стэн обо всем этом знает очень хорошо, и потому сейчас шутливо, совсем не обидно выдает смешок. — Ты уж извини, старик, — говорит он сквозь смех, — но твоя мать — та еще маразматичка. Да и не видно, чтобы я ей симпатизировал. — А чего обижаться, когда говорят правду? — Кайлу нравится зарываться пальцами в волосы Стэна, и если бы их отношения вышли на новый уровень, он бы начал всем распространяться о том, что это — его сокровенное увлечение. Как бы сейчас не распространился ненароком о том, что сам Стэн — увлечение. Причем не совсем правильное и нездоровое. Крэйг и Стэн вот точно не подозревают о том, что в течение нескольких прожитых бок о бок лет и Клайд, и Кайл, что гордо носят звания лучших друзей, успели заручиться увлечением в виде их самих. Крэйг — увлечение Клайда; Стэн — увлечение Кайла, глубокое и слишком серьезное.