Солнцеликие

Момент, когда голос перестает слушаться, а всё вокруг перед глазами плывет и застилается пеленой воспоминаний, похожих на кадры из романтического фильма с несчастливым концом. Когда попытка удержаться на ногах оказывается провальной, и остаётся лишь обессиленно сесть на пол, думая, что сходишь с ума, видя то, чего уже не вернуть. Томас умел заставлять человека вспоминать всё за считанные секунды. Всё то, что Дункан так долго пытался вычеркнуть из своей памяти, возвращалось и давило, а он был словно в страшном сне, когда не получается ни проснуться, ни закричать от ужаса. Но на кое-что его голос всё ещё способен. На короткий вопрос, скучал ли он, Дункан сдавленно отвечает: «Нет». – Врешь. – не спрашивает. Утверждает. Ведь он и правда врёт. Томас знал это, находясь за тысячи километров отсюда, ведь за то недолгое время, что они провели вместе, он научился читать его, словно открытую книгу. Мог запросто распознать, где правда, а где плохо скрытая ложь, а проще всего было услышать в его голосе страх. Ведь Дункан боялся. Боялся, что нахлынувшие воспоминания раздавят его, вернут в то состояние, с которого он лишь недавно выбрался. Или не выбрался, а была это лишь иллюзия и притворство, которыми он пытался заглушить пустоту внутри? – Как тебе последние события? – риторический вопрос. Типичный Томас. – Было... Захватывающе. Дункан и сам удивляется своей саркастичности. Восстанавливает дыхание и закрывает глаза, отгоняя назойливые мысли и прошлом. – Вообще, я сомневался, стоит ли так рано публиковать ту статью. Но другие подхватили новость так быстро, что сомнений не осталось. Подумать только, фаворит, нарушивший правила. А люди так наивно верили в искренность твоей песни, «посвящённой умершей любви». – Постой, – игнорируя его последние слова, перебил Дункан. – Так это не Лука скормил информацию СМИ? Томас хохотнул, но вмиг обрёл серьёзность. – Малыш Лука испугался последствий, но я-то не мог допустить, чтобы информация, буквально выбитая через постель, оказалась бесполезной. Испугался. Имея возможность, он буквально за шаг к достижению цели отказался от задуманного. Что это, Ханни? Совесть? Сочувствие? Дункан решил, что ещё спросит об этом. – Чего ты добиваешься? – задал он вопрос, конкретного ответа на который даже не стоило ожидать. Хотя бы в этом Томас остался стабилен. – Я просто не люблю, когда мой труд не ценят. – он повышает голос на словах «я» и «мой», и Дункан правильно воспринимает это как указание на сто́ящую многого личность. Так и хочется сказать: «Томас, ты не личность, ты потерялся в собственных деяниях и забыл дорогу до морали», но вместо этого Лоуренс спешит положить конец этому диалогу. – Не звони мне больше. – и сбрасывает. Ломанный разговор сломленных людей.

***

Виктору казалось, что с его везением хуже уже не будет, но судьба поспешила доказать обратное. Его предупреждали, что каждому участнику выделяют лишь тридцать минут на репетицию, а это ничтожно мало, особенно если нужно успеть настроить графику. С ней и возникли проблемы, из-за чего Крон злился на операторов, на свою делегацию, на себя самого. Он не думал, что будет так сложно. И что в то время, как остальные участники, которые проводили свои репетиции вчера и сегодня, уже видели полноценно свои номера, Виктор выступал на зелёном фоне-хромакее, графику на который так и не наложили из-за необъяснимых израильскими работниками трудностей. Виктор раздражённо захлопнул за собой дверь, когда входил в гримёрку. Нужно было успокоится и понять, что будет ещё вторая репетиция, что они преодолеют эти трудности с графикой, и номер в конце концов будет таким, каким его планировали видеть изначально. Вдох-выдох. В нём будто жил беспощадный червь под названием «перфекционизм», который брался грызть его изнутри каждый раз, когда что-то шло не по плану. Снаружи были слышны голоса, Виктор сверился с часами и понял, что это прибыли участники второго полуфинала. Репетировать они будут завтра, а пока распределяют между собой гримёрки. Крон быстро переоделся и вышел, чтобы поздороваться. И по всем законам совпадений именно в тот момент возле двери стояла Србук, которую он чудом не задел, когда выходил. – Привет, – растерянно произнёс Виктор, краем глаза наблюдая, как приближаются некоторые из его делегации, будучи уже немного меньше возмущенными, чем прежде. – Отрывок телесъёмки будет с нормальной графикой, мы обо всём договорились. – успокоил его подошедший глава делегации, но Виктор лишь одарил его недоверчивым взглядом. – По факту эта репетиция ничем не отличалась от предыдущих, в Эстонии я так же стоял и пел. – Крону казалось, что он снова начинает злится, хоть должен был чувствовать облегчение. – Эй, успокойся, – стоящая рядом Србук положила руку ему на плечо. – И не такое проходили. – подбадривающе сказала она, намекая на происшествия на злосчастной пре-пати. – Кстати об этом, – спохватился Виктор, пытаясь не упустить шанс. – Я должен извиниться за то, что тогда подставил тебя с наушником. Если б не я, ты бы выступила потрясающе. – вконце он собирался добавить «как всегда». – И чтобы загладить вину предлагаю, например, сходить поужинать вместе. – а вот это в сценарий извинений не входило, но Виктору показалось, что это очень умная мысль. – Виноват не ты, а те, кто не удосужились тогда присмотреть за техникой. – предсказуемо возразила девушка. – Но от ужина не откажусь. – она улыбнулась, давая согласие, и помахала ему на прощание, потому что её делегация как раз уходила, и нужно было их догнать.

***

Только-только выйдя из самолёта, Лука осознал, насколько тут жарко по сравнению со Швейцарией. Вспомнил, что Мишель всегда имела при себе веер, и сейчас он был бы как раз кстати, вот только девушки рядом не было. Раньше они решили, что будет лучше, если эти две недели Ханни сосредоточиться на репетициях и выступлении, чем будет разбираться в личных делах. А буквально вчера на Мишель что-то нашло, она позвонила ему и сказала, что не может продолжать жить в неведении, и они расстаются. Лука не знал, сто́ит ли воспринимать её слова всерьёз, ведь судя по голосу Мишель была в не особо трезвом состоянии. Но она до сих пор не перезвонила, так что наверняка можно было выдохнуть с облегчением и благодарить небеса, что период ссор закончился, и Лука теперь свободная птичка. Он будет скучать по ней по утрам, по её волосам, щекочущим шею. Будет скучать, вспоминая, как хотелось расцеловать её за каждую лучезарную улыбку. Как он наслаждался изысканными блюдами с её умелых рук. Как она поддерживала его каждый раз, когда Лука был готов сдаться, и как радовалась каждому его успеху. Но он переживёт это. Обязательно переживёт. Укрыться от беспощадно палящего солнца было негде, так что всей делегации пришлось стоять и ждать минут двадцать, пока приехал автобус, который должен был довезти их до отеля. Лука, который уже и забыл, что такое «нормальный сон», был готов пошатнуться и упасть на асфальт в любую секунду. Обеспокоенный его самочувствием и внешним видом глава делегации буквально усадил парня в автобус, а потом всю поездку пытался уговорить Луку поспать, но в ответ получал лишь необоснованное «я не могу». Отель, в котором их поселили, оказался намного больше, чем тот, где они жили два дня, когда снимали посткарды. Тут тоже был прекрасный вид на море и просторные балконы и, кажется, это было всё, что заметил Лука, когда вошёл в свой номер и устало разлёгся на кровати, боясь, что этой ночью сон снова помашет ему ручкой и скроется. Но план «лежать и умирать от жары» был прерван, как только Ханни подумал, что было бы неплохо обзавестись водой, ведь все питьевые запасы исчерпались ещё в самолёте. Он нехотя вышел в коридор, пытаясь не обращать внимания на головокружение, что усиливалось с каждым шагом. К счастью, автомат с едой и водой был на его этаже, так что оставалось лишь одолеть десяток метров, а затем благополучно вернуться назад в номер. Оставалось пройти лишь несколько шагов, но перед глазами всё плыло, и Луке пришлось опереться на стену, чтобы не упасть, но и это ему не помогло. Последнее, что он увидел, это как кто-то открыл дверь, выходя из номера, а потом в глазах потемнело, и он опустился на пол, уже ни на что не реагируя... ...Лука медленно открыл глаза, видя над собой тот же потолок, и первым пришло осознание, что он пробыл в отключке недолго, раз остался на том же месте. А вторым он увидел обеспокоенного Дункана, что склонился над ним, а когда увидел, что Лука пришёл в себя, спросил: – Как ты себя чувствуешь? – Как свежий огурчик. – пробормотал Лука. – Ну, чувство юмора вернулось, значит, всё в порядке. Поднимайся. – сказал Дункан, подавая ему руку. Швейцарец сначала не спешил воспринимать этот любезный жест, но всё-таки схватился за его руку, а в следующий миг уже стоял на ногах, смущённо отводя взгляд. – Спасибо. – произнёс он первое, что говорят в таких ситуациях. Ну вот почему, почему в моменты, когда нужно сказать так много, когда появляется возможность это сделать, когда в голове столько мыслей, он лишь дрожащим голосом говорит «спасибо»? А Дункан улыбается. Делает это так, что невозможно понять, где ирония, а где правдивая реакция на благодарность. Игра в молчанку затягивается, и Лука не может позволить ему уйти, когда между ними остаётся столько недосказанного. – Я не заслуживаю прощения, не заслуживаю даже говорить с тобой сейчас, но... – Лука запнулся, замечая, что взгляд Дункана сосредоточен на нём, и в его глазах читается что-то, указывающее на то, что он знает больше, чем Ханни думает. Но то, что он до сих пор не перебил его, Лука воспринял как стимул продолжить: – Мною двигала зависть, и я совершил ужасный поступок. Но осознание этого пришло слишком поздно, так что сейчас мне остаётся лишь признать ошибку и просить прощения, не надеясь на него. – выдохнул он на последних словах, а затем снова отвёл взгляд, боясь увидеть реакцию Дункана. А у Лоуренса разрывалось сердце, одна часть которого умоляла сказать Луке что-то успокаивающее, потому что было невыносимо видеть его чуть не плачущим, а вторая велела развернуться, уйти и поставить окончательную точку на попытках извиниться. Дункан заметил, как задрожали у Луки ресницы, и больше не мог мучить его молчанием. – К твоему счастью, я не умею долго злится на людей. Какую бы боль они мне не причинили. – прошептал он, и это было чистой правдой. Дункан так и не смог заставить себя произнести заветное «прощаю» или «извинения приняты» или любую другую вариацию, но судя по облегчённому выдоху Луки, даже этого было достаточно. И он, как счастливый человечек, в которого буквально вдохнули жизнь, наконец поддался эмоциям, подошёл ещё ближе и обнял Дункана, а тот, прижимая парня к себе, услышал от него тихое «Спасибо» и внезапно осознал, что не зря решил дать ему шанс.

***

Солнце постепенно заходило за горизонт, поэтому жаловаться на жару уже не предоставлялось повода, а Эстер как раз вовремя вспомнила про обещание, данное несколько дней назад. – Антония, солнце, у меня к тебе очень важная просьба. – Эстер позвала свою бэк-вокалистку, хоть и понимала, что просьба не такая уж важная, чтобы доверять её непричастной к этому девушке. – Тут такое дело, – Антония уселась на её кровати, ожидая, пока мастер интригования Эстер соизволит перейти к сути. – Я согласилась на вечерние пробежки с Сергеем. Бэк-вокалистка не смогла сдержать смех. – Эстер, ты певица, а не спортсменка. – сказала она, когда заметила непонимающий взгляд подруги. – Ну, получасовая пробежка вечером ещё никому не помешала. – стала оправдываться Эстер, хотя тут уместнее было бы сказать, что она просто не могла отказать Лазареву, хоть он и не настаивал, просто предложил составить ему компанию. – В общем, ты не могла бы сходить к нему в соседний номер и спросить, пойдёт ли он сегодня? Антония предчувствовала, в чём будет заключаться просьба Эстер, поэтому ничуть не удивилась. В недоумение её привёл тот факт, что Пеони всегда была бесстрашной, и любые, даже самые безумные поступки давались ей легко, а тут нужно было лишь перекинуться с кем-то парой слов. Неужели к этому кому-то Эстер была неравнодушной? – Только при условии, что сходишь со мной завтра по магазинам после репетиции. – сказала Антония, пользуясь редкостной возможностью уговорить Эстер пойти на шоппинг. – Ладно. – согласилась девушка, понимая, что это неизбежно. – И ещё кое-что. Я понятия не имею, как он выглядит, как я его узнаю? – Антония хитро улыбнулась, понимая, что этим явно подловила подругу. – Ну-у, – протянула Эстер, пытаясь сформулировать мысли воедино, – Он красивый. Антония закатила глаза, ведь это был самый бесполезный аргумент из всевозможных. Она скрылась за дверьми, оставив Эстер одну в надежде, что всё пройдёт хорошо. Правда она не сказала конкретно, в каком номере поселился Сергей, поэтому Антонии пришлось прислушаться к интуиции и выбрать либо номер справа, либо слева. В соседнем номере её встретил и правда симпатичный парень. Однако он удивился, когда девушка, поздоровавшись, спросила: – Эстер спрашивает, пойдёшь ли ты на пробежку сегодня. У Юриуса ёкнуло сердечко, когда он услышал это имя. Он, не веря своему счастью, сказал, что будет ждать её в холле через двадцать минут и, попрощавшись, поспешно закрыл дверь, чтобы никто случайно не заметил, что он радуется, как дитя, подпрыгивая на кровати. Но сколь великим было удивление Эстер, когда она в назначенное время спустилась в холл, и там её ждал явно не Сергей. И хоть как сложно ей порой бывало скрывать свои эмоции, девушка преодолела себя и решила, что нужно подыграть. Как бы там ни было, Юрий – неплохой парень, и то, с каким сиянием в глазах он смотрит на Эстер, было заметно, наверное, каждому. Кроме неё самой. Они бежали по ещё тёплому песку, вдыхая солёный морской воздух. Юриус порой так смешно шутил, что Эстер останавливалась то ли отдышаться, то ли посмеяться, а потом он брал её за руки и кружил, из-за чего пробежка оставалась лишь формальным названием того веселья, что они устроили на пляже. Раньше Пеони уже представляла, что скажет Антонии за такую масштабную подставу, (как можно было перепутать номера?!) но теперь передумала, ведь они и правда хорошо провели время. Вот только Сергей, вышедший на террасу с бокалом вина, чтобы насладиться последними на сегодня солнечными лучами, заметил на пляже до боли знакомую фигуру, что заливалась смехом рядом с другим, а затем решил, что нужно налить что-то покрепче вина.

***

– Не так я себе представлял наше первое свидание. – хриплым голосом произнес Алессандро. Он лежал в кровати в своём номере, а рядом сидел Билал, пытающийся в правильных пропорциях развести микстуру от кашля. Как итальянцу удалось простудится на тридцатиградусной жаре загадкой не было, ведь все считали своим долгом пожаловаться на кондиционер в Тель-Авивском аэропорту, который буквально сносил голову каждому, кто проходил мимо. Прошло уже несколько часов с момента, когда участники заселились в отель, и при каждом разговоре с кем-то Мамуд чувствовал неприятное жжение в горле, а его кашель Билал услышал, находясь на другой стороне этажа. Как бы Алессандро не отнекивался и не говорил, что это скоро пройдёт и не нужно нагонять панику, французу всё же удалось заставить его померить температуру. И оказался прав, ведь на термометре красовалась цифра 38, и это означало, что нельзя просто сидеть сложа руки и надеяться на лучшее. Билал тут же побежал в аптеку и притащил оттуда огромный пакет с лекарствами, потому что аптекарь убеждал, что это всё необходимо. Мамуд лишь покорно пил микстуры и закусывал таблетками, потому что перечить Билалу в данной ситуации было просто бесполезно. – Знаешь, а мне даже нравится. – внезапно заявил француз, осторожно наполняя ложку каким-то сиропом. – Когда ты, мускулистый парень под два метра ростом, послушно лежишь в кровати, а я кормлю тебя лекарствами с ложечки. Пей и не кривись. – сказал он, когда содержимое исчезло у Мамуда во рту. – Чёртовы кондиционеры. – закатил глаза итальянец. – Чёртов иммунитет, да, Але?– со смехом передразнил Билал, откладывая на тумбу лекарства, с которыми на сегодня наконец было покончено. – Одиннадцать вечера. Малышам пора читать сказки и идти спать. – сверившись с телефоном, сказал Мамуд, намекая на возраст Билала. – Я бы на твоём месте промолчал, ведь могу и ядом напоить. – он попытался сказать это серьёзным тоном, но не выдержал и улыбнулся. – Ложись со мной, – устало попросил Алессандро, и Билалу не оставалось ничего, кроме как забраться на кровать и позволить слегка укрыть себя пледом. Итальянец обнял его рукой, притягивая ближе к себе, а Билал не упустил возможности ещё раз проверить его состояние. Он дотронулся ладонью до лба Мамуда и встревоженно сказал: – Да ты весь горячий. – В каком смысле? – В каком тебе угодно. – зевая, сказал Билал, а затем удобно расположил голову на плече у Алессандро.