Вернуть твою улыбку

Елена очень грустная. Она старается это скрывать, улыбается, будто насильно. А вот я не могу даже выдавить улыбку. Словно с того дня, когда я поняла, что не принадлежу себе, лишилась своего внутреннего солнца. В саду пусто, и мы говорим и говорим, не заботясь о том, что нас услышат. Мы с Еленой вампиры, и приближение других обнаружим за сто шагов. Елена узнает о моих занятиях фехтованием и делится переживаниями насчет катания на лошади. Мы притворяемся, будто вернулось прошлое, и сейчас на террасе моего дома темно и сыро, а в руках у нас по чашке чая. Как прежде, мы болтаем обо всем и ни о чем, лучшие подруги. И такую атмосферу можно сохранить, потому что никто из нас больше не упоминает ни Никлауса Майклсона, ни Деймона Сальваторе. Но время неумолимо, и когда первые лучи солнца окрашивают небо, я спохватываюсь первой. - Кэролайн, я говорила, что мы встретимся! Я не позволю тебе остаться пленницей! Когда Аларик освободит меня... Елена осталась все той же мечтательницей. Даже предательство Тайлера Локвуда не смогло изменить ее, и я прячу злые уколы в адрес неверного вервольфа, чтобы не задеть подругу. Ей и без моих замечаний о Тайлере тошно, я уверена, но она держится. - Всего два месяца, Кэр! - восклицает она, прежде чем отпустить мою руку и исчезнуть между деревьями. - Кэтрин Пирс, - чертов вампир появляется внезапно, и мне остается только гадать: услышал ли он наш разговор. - О чем ты могла говорить с ней? - О погоде. - Грозы и штормы, - произносит Никлаус, растягивая слова. - Не в ее привычках говорить... - у него сейчас в руках кинжал - то самое слово, и он словно раздумывает - ударить ли меня этим клинком, - с девушками, - наконец заканчивает он предложение. - У Кэтрин даже подруг нет. Ее цель - мужчины. - Но она почти твоя родственница. - Осталось немного: замужество. Мой брат сгорает от нетерпения. Слишком много тех, чьи взгляды привлекает Кэтрин. - Но она не показалась мне ветреной. - Кэтрин может казаться той, какой пожелает. Никогда не знаешь, лжет она или говорит правду. Ее разгадать - значит постичь смысл жизни, а как ты знаешь, этого еще никто не сделал. Мне кажется, или Никлаус увлекся своим рассказом о Кэтрин Пирс? Елена упомянула мимоходом, что столкнулась с ним в саду и он вел себя странно, но я сочла это преувеличением. Никто не волнует Никлауса. Быть может, Кэтрин - исключение? - В каждой девушке есть загадка. - Это так, - внезапно он оказывается совсем близко ко мне, и кладет руку мне на затылок, поглаживая по волосам. Ничего больше, но этого хватает, чтобы я задрожала, по спине побежали мурашки, а предательский румянец выступил на щеках. - Что скрываешь ты, Кэролайн? - Ничего, - я заставляю себя ответить. Пусть не думает, что может сбить меня с толку таким образом. Это, по меньшей мере, нечестно. - Что ты знаешь о жизни, милая? Милая? Я широко раскрываю глаза от удивления, потому что никогда раньше не слышала от него такого обращения к себе. - Жертва обстоятельств. Чужая ревность послужила причиной того, что ты лишилась свободы. Когда Никлаус сказал, что интересовался моей историей, я не думала, что он узнал столько. - Есть вещи, которые мы не в силах изменить. Вернуть время невозможно, произнесенные слова колеблют воздух и изменяют пространство, и с каждым шагом, вдохом, прикосновением, взглядом все становится не таким, как было раньше, изменяется и никогда не примет прежнюю форму. - Держу пари, что ты сейчас думаешь не о форме материи, а о том, что ответить мне, лишь бы не выдать своего смущения? - Убрав руку, он складывает руки на груди и заинтересованно меня оглядывает. А ведь попал в самую точку. И пока я пытаюсь сжечь Никлауса воображаемой молнией, он невозмутимо продолжает разоблачать мои мысли: - И ни за что в этом не признаешься. Что ж, не нужно. Ты выдаешь себя с головой - дыхание и сердцебиение участились, щеки зарумянились. И этот ненавидящий взгляд. Безразличие безмолвно, Кэролайн, а у чувств не голос - крик. И как он разглядел в темноте, что я покраснела? Ах да, сверхострое зрение. - Я волновалась из-за леди, которая говорила со мной. - Ты упряма, может, потому Хейли Локвуд и поспешила избавиться от тебя? - Хейли Локвуд? Как больно ударило бы это Елену и как хорошо, что я узнала сейчас. Не рассказать я бы не могла, а рассказать значило бы нарушить ее с таким трудом обретенное спокойствие, и как знать, не показное ли. - Значит, Кэтрин Пирс взволновала тебя? А может, ты просто ничего не чувствуешь? В его голосе - вызов и укор. - Это ты ничего не чувствуешь. А я... просто не могу себе этого позволить. - Позволить не чувствовать? - И то, и другое. Пора прекращать этот бессмысленный разговор. Темнота рассеивается, рассвет близок, и роса выпала на траву. Мои туфли, наверное, промокнут насквозь, пока будем возвращаться. Правильная мысль, Кэролайн. Думай про испорченную обувь. Не думай о том, что такое нашло на Никлауса, что его стали интересовать твои чувства. - У меня есть теория. - Мне она неинтересна. Я замерзла и... Одним быстрым движением он снимает свой пиджак и набрасывает мне на плечи, пресекая дальнейшие жалобы. - Хорошо, я внимательно слушаю. - В том, что внимательно, сомневаться не приходится. Потому что я хочу предложить тебе то, что должно заинтересовать такую... внимательную девушку. Помнишь Викки? Не отвечай, я знаю, что помнишь. Тебе, вероятно, она в кошмарах мерещится - потому что ты ничем не можешь помочь несчастной девушке воссоединиться с ее стервозной сестричкой. Так вот, могу успокоить твою совесть. - Как? - Хочу узнать, насколько дороги тебе твои принципы. Что ценнее - ты или жизнь и свобода этой девушки? Что ты выберешь, Кэролайн? - Я и так... принадлежу тебе, - выдавливаю я из себя слова, и смутной дымкой обретаются мысли: я начинаю понимать, что он предлагает. - Так - не принадлежишь, - резко обрывает он меня. У меня перехватывает дыхание, а перед глазами темнеет. Не могу описать, как я ненавижу его. Значит, все было специально. И клубника - откуда только он узнал? - и платье, и это его "милая". Все ради очередной забавы, только теперь ему стало неинтересно учить меня протыкать ножом стенды в тренировочном зале. Никлаусу Майклсону наскучили прежние занятия. В то же самое время я понимаю: принуждать он не станет. Если бы Никлаус хотел, он бы взял меня в самый первый день нашей встречи, и никто не мешал бы. Но ему нужно обставить все театрально. Я жертвую собой ради сестры моего злейшего врага. Может, он только таким извращенным способом получает удовольствие? Колкие слова вертятся на языке, а желание отправить Никлауса Майклсона... к Хейли - растет. Но мне не под силу забыть глаза той девушки, животное отчаяние и такую же животную ярость. Еще немного в той камере - как знать, не еще ли? - и она в самом деле превратится в волчицу, отдастся волчьей сути и никогда ее разум не вернется назад. Никто не может помочь сумасшедшему вервольфу. А Викки была близка к сумасшествию, я видела это, я это чувствовала. Странная мысль - сделала бы Викки для меня то же самое, - кажется мне бесполезной и бессмысленной. Что теперь гадать? И, быть может - это странным образом меня успокаивает, - получив меня наконец, Никлаусу надоест эта игра. И я никогда больше его не увижу. О том, что я стану ненавидеть его, и говорить нечего. И буду только счастлива, если он оставит меня в покое. Солнца еще не видно, и сад по-прежнему пребывает в полумраке, во власти полутонов и полутеней. Издалека доносятся музыка и смех, перезвон колокольчиков и брань пьяных гостей - но стоит мне перестать напрягать слух, как все стихает. Я остаюсь наедине со своими мыслями, потому что непроницаемое лицо Никлауса не выдает ни одной - и чувствую, что в горле образовался комок. Не в силах произнести ни слова - а к чему слова? - я сбрасываю пиджак с плеч прямо на мокрую от росы землю - испорченная вещь меня не волнует. Затем медленно спускаю рукава платья - один, затем второй, обнажая плечи, и застываю в нерешительности. Вспоминаю, почему платье все еще на мне - благодаря тугой шнуровке, и завожу руки за спину, пытаясь распустить ее как можно скорее. Отвожу глаза в сторону, чтобы не смотреть на Никлауса, потому что я чувствую все, до последней мурашки по спине. Лишь бы не это чувство стыда, чувство, что я предаю себя - я хочу забыться, испариться. Или не чувствовать. - Прекрати, - от неожиданности я едва не рву шнуровку, - достаточно, Кэролайн. Никлаус подходит ко мне, довольно небрежно затягивает платье заново, поправляет рукава. - Ты очень меня удивила. Неужели ты согласна пожертвовать своими идеалами ради незнакомки? Ты опровергла мою теорию, знаешь это? И вдруг меня начинает трясти. Отбрасываю его руки, поворачиваюсь к Никлаусу лицом, абсолютно не заботясь о том, что наступаю на юбку и ткань уже никогда не отчистить. - Идеалами? Идеалами, господин Майклсон? Да какие могут быть права на идеал у вещей? Какие права на чувства? Нет, я - забава, очередная игрушка, которая будет выполнять все, что скажут. Я ваша кукла, которую можно одеть в красивое платье и привести на бал, а потом проверять на ней теории, которые здравомыслящему человеку и в голову не придут. Вы хотели, чтобы я согласилась принадлежать вам целиком и полностью? Я согласилась! А знаешь, почему, Никлаус? Потому что если у куклы Кэролайн нет никакого шанса избавиться от вас, то она готова пойти на что угодно, чтобы кукле Викки это удалось! Ты мне отвратителен, ты и твои теории! Я предпочла бы Кола - да, он взял бы мое тело, но не пытался бы влезть в мою душу и больше того, забрать ее у меня! Лишить меня моих, как вы говорите, идеалов - это отобрать стремления, желания, мечты! Я понимаю, это рационально. К чему мечты, например, столовым приборам или китайской вазе? У них одно предназначение, им мысли не требуются. Может, и мне не нужны? Может, и я не должна думать? А может, и говорить не должна? Прикажи мне замолчать, чтобы я знала наконец, чего ты от меня хочешь! - Больше ничего, - говорит он спокойно, а я, взбудораженная своей тирадой, не могу выдержать этого и разворачиваюсь к Никлаусу спиной. - Тогда счастливо оставаться! Идти по мокрой земле в туфлях на каблуках неудобно, но я стараюсь держать спину ровно. Мне нужно добраться до официантов и выпить чего-нибудь, немедленно. Никогда не пила в жизни ничего крепче виноградного сока, но сейчас это необходимо. И вдруг меня подхватывают на руки. Ненавистный вампир виновато смотрит на меня, будто бы способен испытывать чувство вины. - Потом сможешь дать мне пощечину, - обещает он, и это меня успокаивает. - Жду не дождусь этого момента! - Сладкий миг мести. Ты серьезно решила, что я захочу взять тебя под деревом и в грязи? Я внушаю о себе такое мнение? Возможно, но с тобой я бы так не обошелся. Он опускает меня на землю, когда мы оказываемся на мощеной дорожке у дома. - Ты отпустишь Викки? Никлаус смотрит на меня внимательно, будто ища в моей душе что-то, чего еще разглядеть не смог. Я ненавижу его - без сомнения, - но какое странное, непонятное чувство заставляет меня оставаться рядом с ним, хотя я давно должна была напиться и предоставить ему приятнейшую возможность опозориться перед всеми важными деловыми партнерами за поведение своей спутницы? В голове мелькают различные планы мести, но я вспоминаю о его словах: - Ты это заслужил! Вскидываю ладонь и влепляю ему пощечину. В самом деле, так гораздо легче. Я словно уравняла баланс сил. И от того, что он сам разрешил мне это, хуже не становится. Может, он понимает, как больно сделал мне? - В самом деле, Кэролайн, уму непостижимо! - Что именно? Никлаус не отвечает. По дорожке мимо нас проходят Елена и Деймон Сальваторе, ее хозяин. Вампир провожает их долгим внимательным взглядом, затем снова смотрит на меня: - Мне нужно выпить. А тебе не мешает научиться делать это правильно - ты ведь за этим так спешила в дом? Нет зрелища более отталкивающего, чем пьяная девушка. - Я учту это, на будущее. К слову, пьяные мужчины выглядят ничуть не лучше. - Ты никогда не устаешь говорить, - Никлаус берет меня под руку и ведет в бальную залу, где остаются меньше половины гостей с начала вечера и почти все в невменяемом состоянии. Некоторые попросту спят на столах и диванчиках, кто где. Стайка девушек заливисто смеется в уголке - женщины пьют редко, потому что это не одобряется. Поэтому, когда Никлаус возвращается с бокалом шампанского для меня, я вспоминаю, что отказалась от такого же в начале вечера, когда увидела Елену. Боялась опьянеть. Но теперь мне хочется постичь это странное отравляющее состояние. Тем сильнее мое удивление, когда я обнаруживаю, что в бокале - виноградный сок. Ненавижу Никлауса Майклсона!