Наследие пепла

И в горный стан Вороньих стай Вернулся верный волком Мельница - Тристан

Север встречает Вольный народ молчаливым великолепием полярной ночи. Пляской ледяного пламени – вздыманием и опаданием цветных всполохов под паутинкой переливающихся на черном пологе неба далеких созвездий. Когда небо впервые зажигается и затем сияет несколько особенно морозных ночей подряд, Вольный народ прерывает свой путь и празднует благосклонность богов. Они стоят огромным, неумолкающим, непросыхающим лагерем под пестрящим волшебными красками небосводом целую неделю. Поют звучные песни, устраивают пьяные драки, прыгают через огонь. Они любят друг друга без всякой утайки, с отчаянным неистовством – в темноте юрт и на снегу снаружи, счастливые, разгоряченные. Наслаждаются простором бескрайних снегов и скал, обжигающе-наваристыми похлёбками из подстреленной в окрестностях дичи, спасительным жаром костров на раздувающих их пуще прежнего порывах ледяного ветра. Хмуро наблюдающий за ними Джон с завистью думает, что отдал бы Вольному народу своё сердце. Если бы оно у него осталось. Самогон из Черного замка давно кончился, и потому он перешёл на пойло одичалых, что нещадно жжёт внутренности и заставляет мир перед глазами кружиться от одного хорошего глотка. Это успешно притупляет раздирающую его на части скорбь. Пускай и ненадолго. Временами в его палатку вваливается Тормунд. Неизменно захмелевший, искрящий во все стороны удалым весельем, он бесцеремонно валится рядом, хлопает его по плечу, от души подливает еще браги. «У-у-у, Воронёнок, - гудит он с заботой, уже порядком осточертевшей Джону. – Идём к костру. Хоронишь ты тут себя заживо почём зря». Иногда Джон не сдерживается и от души посылает друга к Многоликому. Тот понимающе пожимает плечами и убирается восвояси, чтобы вернуться снова через несколько часов. Тормунд не умеет держать зла. Храни его боги за это. Пару раз к нему заглядывают девушки, видимо, из тех, кто жалеет его или просто жаждет экзотики. Джон смотрит в переливающиеся жаркой надеждой глаза и намеренно не скупится в выражениях: чем быстрее местные бросят свои попытки, тем будет проще. Им нечего дать друг другу. Джон уже не тот мальчишка, что нескладно любил их одну из них - поцелованную огнём одичалую. Они тоже наверняка слышали об этом: тогда весь лагерь Манса Налётчика не скупился подтрунивать над ним. Но он уже и не тот Джон, что ехал на юг, в поисках союза с Драконьей королевой и готовился к схватке с Королём ночи. Джону чуть больше двадцати. Он смотрит в лицо этим девушкам, будто в волшебное зеркало, и чувствует себя стариком. Шум от стоящего на ушах лагеря сильно распугивает дичь, и потому Призрак не всегда рядом: лютоволк с каждым днём уходит охотиться всё дальше и дальше в заснеженные леса. Джон как никогда благодарен за их связь, которая спасает его от кошмаров. Это продолжается с тех пор, как они покинули Чёрный замок: его регулярный бег в зимнюю ночь в теле верного друга. Мерная поступь белых лап, почти невидимых глазу. Хвойные леса, бескрайние, облаченные в лёд и снег. Терпкий воздух и острая животная радость жизни. Недаром Вольный народ так любит свой дикий суровый край. Север струится эйфорией свободы равно в волчьих и человечьих жилах, и Джон жаждет её, забывается в ней. В беге, в азарте охоты. А просыпаясь, снова оказывается заперт в темнице своей никчемной человеческой оболочки. Однажды, в очередном ночном странствии Призрак чувствует необычный маняще-мускусный запах и заинтересованно берёт по нему след. Он бежит бесхитростной рысью вдоль леса и боковым зрением замечает подозрительную тень, игриво повторяющую его траекторию в укрытии деревьев. Лютоволк бросается той на перерез, оказываясь нос к носу с великолепной, крепко сбитой огромной волчицей, чей мех играет расплавленным серебром в свете полной луны. Раскалённое нутро рвётся из него утробным рыком, вытесняемое исступлённой жаждой близости. Волки сталкиваются носами, узнавая и вместе с тем дразня друг друга. Джон обжигается об их животное влечение и поспешно отшатывается в темноту, оставляя сознание волка. Просыпается, тяжело дыша, среди безмолвного холода своей палатки. Этой ночью ему снова снятся кошмары. Наутро вольный народ разбирает свой лагерь и собирается снова выдвигаться в путь. Джон гипнотизирует взглядом неподвижную кромку деревьев, но в глубине души уже все понял. Джон не чувствует больше связи с волком, как и вполне уместной сейчас боли утраты – только онемение и пустоту. Таргариен, один во всем мире, это страшно. Кажется, он слишком устал, чтобы пытаться с этим поспорить. Когда шумная разномастная процессия выдвигается дальше во льды, Джон немного выжидает и затем поворачивает коня назад. Было время, когда он нашел бы свой дом среди них: бастард-страж-дезертир-король с севера. Он был всеми этими людьми когда-то – в нём не осталось более ничего от них. Прежний Джон непременно всё обсудил бы с другом и попрощался. Прежнего Джона больше нет. «Принц пепла», с иронией думает он, убаюкиваемый мерной рысью и скрипом снега. «Цареубийца, нарушитель клятв». Джон знает, что стал всем тем, что так отчаянно презирал когда-то, и даже хуже, когда пролил собственную кровь. Звук погони за спиной прерывает поток его мысленной ненависти к себе, Джон оборачивается и видит в седле Тормунда, летящего к нему на всех парусах своего праведного гнева. - Ты долбанулся? – орёт он так громогласно, что Джон морщится. – Думал, сможешь незамеченно смыться от Тормунда, Убийцы Великанов? В несколько скачков рыжий догоняет друга и продолжает возмущаться, не позаботившись сбавить громкость: - Ты разбил мне сердце, Воронёнок! – Не знаю, что за дьявол с тобой приключился на этом долбаном юге, но вот так вот смыться и даже не попрощаться с другом! Джон устало вздыхает и ничего не говорит в свою защиту, что, кажется, только сильнее подогревает ярость Тормунда. - Я смотрел сквозь пальцы на твои порывы к отшельничеству и старался быть терпелив. Ведь ты и раньше был ханжой, чувствительной как кисейная барышня! Но, знаешь, довольно! Прежний Джон не стал бы ежедневно напиваться как свинья, не игнорировал бы друзей и весь остальной мир. Прежний Джон определённо нашел бы в себе остатки совести чтобы попрощаться, если уж решил сбежать назад в свою конуру, как трусливая собака. Джон смотрит в полные осуждения глаза друга и видит, как в них отражается небо. Небо, что недавно – будто бы в другой жизни - рассекали драконьи крылья. В тот день, когда Дени пришла им на помощь, впервые отправившись за стену, и заплатила за это жизнью одного из своих сыновей. А в конечном итоге – собственной. Его мир удивительно похож на разбитое зеркало с острыми краями. Всё, что окружает Джона, время от времени оборачивается одним из осколков этого зеркала, в каждом из которых угрожающе переливается-таится прошлое и режет до крови, стоит случайно вглядеться. Он так устал, что, кажется, уже не чувствует боли. - Я - не прежний Джон, - отвечает он мягко на пламенную речь друга, и ему чудится вкус сажи на языке. – Прежний Джон умер с ножом в сердце от своих братьев. - Чудится мне, что гораздо позже, - возражает Тормунд уже спокойнее. – Может, на юге? Не припоминаешь такого? Под драконьим пламенем той чужеземки? Зачем ты вообще туда поперся, Воронёнок? Я хоть и говорил тебе, что ты южанин, но то всё - разговоры да шуточки. Здесь твой настоящий дом, брат. Никогда не понимал идиотов, которые добровольно оставляют свой дом. Прямо как ты поступил тогда и пытаешься поступить сейчас. Ты же всегда принадлежал северу, жалкий ты идиот. - Я принадлежал ей, Тормунд, - возражает Джон, и с его словами лёд над бездной идет трещинами и ломается, выпуская на поверхность слёзы. – Я принадлежал ей еще до того, как узнал об этом. Я уничтожил свой дом также, как Дейнерис – Королевскую гавань. А потом позволил другим заставить себя думать, что лучше неё. Что могу решать, что правильнее, хотя за меня всё давно решили. Так что ты прав, я действительно жалкий идиот. Тормунд выглядит ошеломленным этой исповедью, но, надо отдать ему должное, быстро приходит в себя. - Тысяча чертей, Вороненок! - не скупится он в выражениях. – Драконья королева была твоей женщиной! И пала от твоей руки! Не удивительно, что тебе нужно время её оплакать! - Она была не просто моей женщиной, Тормунд, - объясняет Джон, понимающий, что задолжал ему правду, да и что сам не против высказать наболевшее хоть одной живой душе. – Она была моей семьей, моей кровью. Кровью Дракона. Рыжие брови еще сильнее лезут на лоб, а предусмотрительный одичалый – за бурдюком с самогоном. Он хлопает друга по плечу и направляет коня дальше по выбранному другом маршруту. - Чую, этот разговор будет длинным, брат. Едем, я провожу тебя.