Наследие пепла

Martin Przybylowicz – Hunt Or Be Hunted

Следующим утром снова идёт снег. В замке Крастера, вернее среди руин, что от него остались, старые друзья тепло прощаются. - Бывай, Драконёнок, - многозначительно ухмыляется Тормунд. Теперь он знает правду. Потому ему несложно понять и принять решение Джона. Тормунд знает, что другу потребуется гораздо больше времени, чтобы зализать раны. Что сейчас Джон не найдёт себе места среди одичалых – как и, возможно, где бы то ни было еще. Тормунд всё равно надеется, что тот когда-нибудь передумает. - Если захочешь присоединиться к нам, или тебе понадобится помощь, - клокочет рыжий, пока они соприкасаются лбами в прощальном жесте, - ищи нас к северу от Стены. Вольный народ всегда будет помнить, что ты сделал для нас. - А я не забуду, что вы сделали для Вестероса, - обещает Джон, на что одичалый преисполняется гнева и почти рычит в ответ. - В пекло Вестерос, брат. В пекло, со всеми его вонючим лордами и всем их дерьмом. Пойми это, наконец. С этими словами Тормунд пришпоривает коня и направляет его в лес. - Надеюсь, мой друг, ты найдешь мир, - бросает он напоследок. Джон долго смотрит ему вслед, пока крупная аляповатая фигура друга окончательно не скрывается за деревьями. Снегопад усиливается. Поднимается ветер. Джон тяжело вдыхает и поворачивается к развалинам за своей спиной, удручённо осматривая фронт работ. Восстанавливать здесь, очевидно, нечего: Глубокий снежный покров по всему периметру поляны укрывает не более чем пепелище, оставленное здесь братьями Ночного Дозора по его собственному приказу. Пепелище – всё его чертово наследие. «Драконы были исключительными», - вспоминается Джону разговор с Дени во время их первого визита в Королевскую Гавань на встречу с Серсеей Ланнистер. «Они наполняли сердца людей трепетом и восторгом, а мы заперли их здесь – они обмельчали. И мы обмельчали вместе с ними. Без них мы не больше были исключительными». Джон берется за топор, и идёт вымещать свою злость на деревьях, которые ближе к ночи пустит на дрова и на скромное укрытие от холода. В конце концов, ему не нужны хоромы – он больше не король, не командующий ночного дозора, не внебрачный сын лорда. Без неё он - ничто. Так Джон находит себе дело, а в нём – свое спасение. Короткие дни проносятся мимо него со скоростью пурги, гоняемой по лесу яростными порывами ветра. Охота, рубка деревьев и доработка небольшой лачуги, постепенно вырастающей посреди чащи, становятся его ежедневной рутиной. Джон работает на износ, до сбитого дыхания и воющей боли в натруженных мышцах и замерзших конечностях. Иногда это позволяет ему забываться мертвым сном, едва его голова касается неопрятной лежанки. В неудачные дни он просыпается от кошмаров и беспомощно лежит в ледяной темноте до самого рассвета. Джон разводит огонь всегда ненадолго и исключительно чтобы приготовить дичь. В остальное время он не в силах смотреть на пламя. Пламени он боится даже больше кошмарных снов. Оно являет ему стоны и крики, трупы детей и женщин, горы и моря пепла. А еще протяжно-горький, утробно-яростный драконий рев: Плач ребенка о матери, осиротелый и мрачный, древний как северные горы. Рев в его голове нарастает с каждым днём, с каждым кошмаром и разведенным костром, пока в конце концов не становится оглушительным. Он преследует Джона во сне и наяву, настойчивым зовом, от которого не спрятаться, заставляет кровь вскипать пожаром в жилах вопреки стуже вокруг, а руки – сжиматься в кулаки до побелевших костяшек. Костяшки Джона с недавних пор представляют из себя кровавое запекшееся месиво. Это честный обмен: с каждым ослепляющим болью ударом ему удается немного ослабить лютое воющее чувство, грызущее его внутренности. Однажды, когда и это перестаёт помогать, Джон протягивает изувеченные руки в разведённый костёр в надежде на спасительную боль. Он сжимает в ладонях раскалённые угли, яростно крошит их между пальцами, но чувствует только тепло, учащенное сердцебиение и ползущие вверх по позвоночнику мурашки удовольствия. В этот момент Джон начинает всерьёз задумываться о собственной вменяемости. О том, не унаследовал ли он вместе с кровью Таргариенов недуг Безумного короля. Не будет ли лучшим выходом для всех и, в том числе для него, избавить мир от последнего дракона. Пообещав себе принять решение на следующий день, он впервые с приезда за Стену засыпает у костра, позволяя его теплу отогреть и убаюкать своё измученное тело. В последний раз - так успокаивает он себя, проваливаясь в бархатистые объятия непривычно ласковых снов. Эти сны – другие. Незнакомые. Новые. Отличные от бессменных кошмаров, они больше напоминают его прежние ночные вылазки в морозный лес на четырёх волчьих лапах. С одним важным различием: Он больше не волк. В этих снах Джон летает над Узким морем, залитым золотым светом опускающегося за горизонт солнца. Душистый теплый ветер носится и вибрирует, вздымаясь под хлёсткими ударами крыльев, а в груди разливается раскалённый восторг, рвущийся с рыком наружу. Свобода и сила пузырятся в его венах, опьяняя сильнее любого человечьего пойла или снадобья. А вокруг раскинулись лишь пронизанные закатной дымкой небо и море, терпкие, пряные, головокружительно бескрайние. Далеко внизу стелются-несутся к скалистому побережью гонимые ветром и пенящиеся на бегу стайки волн и пушистые завихрения облаков. Высота пленительна и прекрасна. Очаровав однажды, она больше никогда не отпускает, поэтому жилистые крылья всегда стремятся в её необъятную даль. Но вместе с тем что-то тянет его вниз. Странное, гложущее чувство, не дающее покоя и заставляющее повернуть назад – к серебристым скалам, где, затерянное среди камней, покоится драконье гнездо. Инстинкт, неприятно скребущей по нервам, напоминает об опасности. О сокровище, что следует бережно оберегать. О том, ради чего он – нет, она - покинула некогда свою мать в решающий час. Инстинкт подсказывает безошибочно верно, но слишком поздно: Рейегаль всегда была медленнее своих братьев, хотя и гораздо выносливее. Уже на подлёте к гнезду острый драконий глаз видит, как тяжелый арбалетный болт пробивает перламутровую скорлупу одного из отложенных в гнездо яиц. Оно лопается и распадается на части, оголяя мертвое тельце не успевшего вылупиться детёныша. Мир заполняется горестным драконьим рёвом, окрашивается в алые цвета ярости и затем – тонет в пламени. Твари, что пришли за её детьми на маленькой лодочке, скрытой в тени скал, обращаются в пепел. Рейегаль знает, что следом за ними приплывут другие – но не может начать переносить яйца, оставив остальные без защиты. Она зла, голодна и напугана, а раны, полученные в бою и чуть не убившие её, все еще дают о себе знать. Её семья не приходит за ней уже много недель и ей начинает казаться, что у неё не осталось семьи – кроме беззащитных драконят, всё еще спящих под чешуйчатой скорлупой, переливающейся на солнце. Дракон запрокидывает голову в небо, исторгая на него своё бессилие, горе и ненависть. На другом конце континента Эйегон Таргариен просыпается в ледяном поту, хватается за меч и несколько минут осоловело смотрит на тлеющие в костровище угольки, судорожно сжимая и разжимая пальцы. Потом решительно встаёт, забрасывает остатки углей снегом, собирает немногочисленные вещи в мешок и идёт седлать коня. Когда Джон скачет назад к Стене, над заснеженными верхушками сосен пронзительно разносится тоскливый волчий вой. «Прощай, мой друг», - думает он и не оборачивается. Если он обернётся – то утопит себя в своей тоске. Если обернётся, то полыхающая в его венах спасительная злость будет проглочена виной и скорбью, что утащат его назад на дно и разорвут на части. Тогда солдаты далеко на юге убьют прекрасное сильное создание, не желающее никому зла. А её оставшиеся без защиты дети умрут, не проснувшись, вспоротые, словно мешки с мясом – или навеки обратятся в камень. Если он обернется назад – всё пропало.