Наследие пепла

Наместник Миэрина

Oh, Lazarus, how did your debts get paid? Oh, Lazarus, were you so afraid? When the fires, when the fires have surrounded you And the whole wide world's comin' after you I've got blood, I've got blood on my name The Brothers Bright – Blood on my name

Разумеется, он следил за каждым шагом Дейнерис. Сначала, убеждая себя в том, что заботится о её безопасности. Продолжалось это недолго: Даарио Нахарис был не из тех людей, кто врёт себе или оправдывается. Он просто брал, что хотел. Поэтому ему не стоило большого труда признаться себе: он все ещё хотел её. Даже, после того, как она отвергла его. В очередной раз. Разница в том, что теперь он мог себе её позволить. Не неприступную королеву – просто девушку, потерявшую всё. Пожалуй, единственное, что его пока останавливало, это то, что её сопротивление не принесло бы ему радости. С другой стороны, их противостояние – теперь, когда за ней не стояла огромная армия - могло быть, как минимум интересным. Даарио с юности обожал игры с огнём, а Дейнерис, хоть и не была больше королевой, по-прежнему оставалась пламенем. Так что он продолжал посылать своих людей следить за ней. Несколько месяцев ему казалось, что он знает о каждом её шаге вне храма Рглора. О её ежедневных прогулках на базар и городскую площадь, контактах с бедняками и сиротами, о том, в какое время она обычно выходит из храмовых ворот, и когда возвращается. О том, что в некоторые дни схема её привычного маршрута вдруг ломается, и какое-то время она бесцельно блуждает по улицам города, а затем выходит на какой-нибудь дикий берег на окраинах и остается там до самого захода солнца. Несколько раз Даарио порывался встретиться с ней. Но всегда сдерживал себя, полагая, что она поспешит скрыться из города, как только узнает о его неугасшем интересе. Он изучил Дейнерис слишком хорошо за то время, пока делил с ней постель и заботы Миерина, чтобы не понимать, какими сильными могут быть её упрямство и свободолюбие. Ему казалось, что он знает о каждом её шаге, пока однажды ему не вдруг сообщили о невозможном. Это случилось как раз в один из таких дней, когда Дейнерис изменила привычному маршруту, отправившись на побережье. Вот уже неделю море было беспокойным, то и дело поднимая и обрушивая на берег непривычно высокие волны. Одна из них, видимо, и застигла её врасплох, окатив с ног до головы и намочив насквозь широкую храмовую мантию. Новость стала для Даарио громом среди ясного неба: человек, приставленный за ней в тот день, божился, что Дейнерис ждёт ребёнка. То, что он станет отцом дракона, меняло всё, и её мнение касательно их сожительства уже не шло в расчёт. Даарио привык считать себя любимчиком судьбы, и считал верхом неблагодарности игнорировать щедро предлагаемые ею шансы. А уж такой подарок и подавно: в одном флаконе он получал самую красивую женщину из ныне живущих, наследника легендарного рода и невообразимое для безродного наёмника влияние на расстановку политических сил. Необходимо было действовать как можно быстрее. Пока своевольной женщине не пришло в голову призвать своего дракона назад или скрыться в неизвестном направлении. Забавно, что в тот же вечер, уже собираясь отдать приказ, наместник Миэрина получил первое письмо из Вестероса. Подпись гласила: Брандон Сломленный, король Андалов и Первых людей, Защитник государства и Король Вестероса. «Новый король семи королевств» - вспомнился ему ответ Дейнерис на вопрос, кто вонзил кинжал в её сердце. Разумеется, еще тогда, несколько месяцев назад, ему захотелось узнать, кто он. Человек, которого она назвала своей последней любовью. Когда ему доложили, что после падения последней Таргариен на трон Вестероса сел мальчик-калека, он пришел в такую ярость, что с трудом удержался от того, чтобы пойти на мальчишку войной. Впрочем, Даарио хорошо знал, что войны не приносят обогащения, а Миэрин не располагает достаточной армией. Поэтому, получив письмо, он нестерпимо захотел уничтожить его, а ярость и ревность вернулись с новой силой. И всё же, Даарио был слишком практичен, чтобы не поинтересоваться, что от него нужно искалеченному выскочке. Интуиция, как всегда, не подвела его: Король Вестероса предлагал Миэрину кругленькую сумму и потрясающе выгодную торговую сделку за голову Дейнерис Таргариен. Дочитав письмо до конца, Даарио послал за еще одной порцией вина и какой-нибудь красивой девушкой. Или даже двумя. Он вышел на балкон, с наслаждением вдыхая освежающий воздух спускающихся на город сумерек. Вдали над неспокойным морем мрачно догорал закат, разбросавший по небу пылающие кроваво-красные облака. Хищная улыбка, полная предвкушения, тронула губы мужчины. Всё-таки приятно понимать, что целый мир вдруг оказался у тебя в кармане. Завтра утром он напишет мальчишке ответ со встречным предложением, которое тому придется принять. И велит привести к себе свою будущую жену – не дело той шляться по городу, рискуя его ребёнком. А сегодня он отпразднует.

Дейнерис IV

Миэрин был владениями Дейнерис несколько лет. Только теперь, перестав ими быть, он становится ей домом. Пыльные улицы, звенящие маревом от зноя – местом досуга и ежедневных прогулок. Их обитатели – друзьями и даже семьей. Вернее, тем её подобием, которые себе когда-либо сможет позволить кровь Дракона. Дени не хочет себе врать – она знает, что так не может продолжаться вечно. Всё своё детство она провела в бегах, с огромной мишенью поперёк груди, оставленной в наследство её отцом. Безумным королём. Дени слишком больно думать о том, что на ту же участь она обрекла собственного ребёнка, когда сожгла Королевскую Гавань. Убийцы всегда приходили за ней – и придут снова, как только узнают, что Дейнерис Бурерождённая снова дышит. Первым её порывом было уйти в Красную Пустошь, сбежать туда, куда обычно не ступает нога человека – но она быстро отбросила эту мысль. При должном упорстве её найдут где угодно, особенно, будь на то желание Трёхглазого Ворона. О том, что Брандон Старк стал королём, она узнала через несколько недель после того, как пришла искать пристанище в храм Владыки Света. Красная Жрица во многом раскрыла ей глаза на истинные способности этого человека, как и на то, какую защиту предоставляет Дени загадочный огненный бог: стены храма надежно скрывали происходящее внутри и своих обитателей от его пристального взгляда. К тому же, по словам Кинвары, сама Дени, очищенная огнём и возвращённая к жизни его дланью, была для последнего Видящего досадным бельмом на глазу, слепой зоной, выколотой точкой на полотне мира. Опасность для неё представлял не столько его взор, сколько нежелательное внимание со стороны окружающих, слухи, пересуды и сплетни. Выходя из храма, Дени каждый раз плотно куталась в длинный плащ и убеждалась, что неряшливо обрезанные пряди платиновых волос не выбиваются из-под капюшона. Глупо было полагать, что эта маскировка надолго убережет её. Но пока – у неё оставалось время. А вместе с ним, непродолжительное спокойствие, мнимая защищенность и – жизнь. Жизнь, что цвела и шумела в суматохе рынка и городской площади, оседала горечью песчаной пыли на губах, пахла специями, вяленым на солнце мясом и ездовыми животными – навозом, шерстью, палёной кожей. Жизнь улыбалась ей белозубыми улыбками смуглых босоногих детей бедняков, что слонялись по улицам в поисках руки, подающей милостыню, или неострожно оставленного без внимания прилавка с едой. Дени давала им то немногое, чем теперь обладала: ласку и иногда пару фруктов, сорванных в саду Храма; иногда защиту от побоев, вступаясь за них перед торговцами или захмелевшими родителями. Временами кто-то из детей пытался поблагодарить её и приблизиться. Их доверчивые и часто инстинктивные ласки каждый раз заставляли её отшатнуться и поспешно скрыться в толпе, раствориться в медово-золотистом лабиринте бесчисленных улиц. В их смехе и теплых словах ей слышался шелест пепла под ногами и глубокий, дрожащий от ярости голос северянина, выкрикивающий ей в лицо вопросы, на которые она и сейчас не хотела бы давать ответа. На которые больше не могла не отвечать: «Ты видела? Дети! Маленькие дети горели!». В такие дни Дени уходила на побережье и сидела там много часов. До тех пор, пока плеск волн не заглушал все прочие звуки в её голове. Все голоса, спешившие напомнить ей, что она не заслуживает быть здесь. Хотя Дени и без них понимала это слишком отчетливо. Что не заслуживает жизни. Справедливо ли, что жизнь была здесь? Что жизнь цвела в ней, переливалась робкими толчками под её пальцами? Кладя ладони на свой непомерно разросшийся за прошедшие месяцы живот, Дени привычно сглатывала подступающий к горлу ком из горечи, радости и вины, и снова переводила темнеющий эмоциями взгляд на океан. Если вспомнить о тех, чьи дети, матери и любимые погибли в устроенном ею пожарище, то станет понятно, что мир ничего не знает о справедливости. Что колесо себе мчится все дальше, перемалывая и погребая под собой живых и мертвых. Что та, что божилась разрушить колесо – всего лишь пустила его на новый смертоносный виток и затем отвернулась, не в силах смотреть. Проще было и впрямь поверить, что у всего этого есть смысл и судьбоносная цель, оправдывающая любые способы, чем посмотреть себе под ноги. Проще было приписать себе вседозволенность, чем увидеть то, о чем ей кричал в лицо разгневанный северянин, не сдерживая слёз, в разрушенном тронном зале целую вечность назад. Ей потребовалось умереть, чтобы увидеть. Ей потребовалось почувствовать чудесную, невозможную, невинную жизнь, зарождающуюся под собственным сердцем, чтобы увидеть. Дени не знала, что именно открыло ей глаза на содеянное, но, раз увидев, она уже не могла не смотреть. И это пожирало её изнутри. Прежняя Дени давно сдалась бы, предпочла бы снова ослепнуть, позволив безумию взять верх, или же умереть за свои преступления. Так было бы честно – но мир не знает справедливости, а у неё больше нет права ни на то, ни на другое. На их место пришла невообразимая любовь и цель – уберечь своего сына. От своей судьбы и ошибок, от всего мира, от целого наследия пепла, уготованного ему матерью. Дени смотрит на непривычно бушующий океан и в тысячный раз спрашивает у него, как ей сделать это. Ведь огонь не смог дать ей ответов, только руки, полные золы. Дени смотрит на волну, что поднимается выше прочих и несется на неё с невероятной скоростью, и думает, что у неё совсем не осталось времени. Потому что скоро они придут за ней. Через несколько мгновений вода отступает, оставляя соль на губах и неясное послевкусие надежды. Наутро они и правда приходят.