Жемчужный мальчик

— Не угоден. Не нужен. Так значит, действительно?.. Не держишь? — Тёмный? — мелодичный и настойчивый голос Анэш выдергивает, и нехотя Питч поворачивает к девушке голову, впрочем, окидывая начитаемым едва ли раздраженным взглядом. Но какие бы проблемы не были у самой Туоф, на сколько бы ночных часов она не пропадала, в выполнении своего грандиозного планы, ныне она сосредоточена на заданном ею же вопросе несколькими секундами ранее. Как прежде на поле боя, несколькими тысячами лет назад, оскалившись, рыкнуть на дотошную Хранительницу не получается — ни то нет желания, ни то ресурса тратить и без того скупой набор мимики и эмоций. Её разбирательства и попытка минимизировать скандал с убийством чужеземного купца всё ещё аукается репутацией не только для неё, но и для всей верхушки Рое. Однако, последнее что его сейчас волнует — очередные клубки интриг, что на пролившейся крови решил завязать Рэри и вся светлая сторона вкупе. — Ты принял решение по грядущему Кешили в составе английских и генуэзских делегаций? А ещё тот принц… Оно нам надо стравливать их всех на очередном показательном собрании? А если он не доживет до вечернего празднества? Одно дело у тебя в Садах дохнут пачками, другое, если на пиру чертовы консерваторы из приближенных английской короне решат, что принц спорных персидских земель не угоден в их хитросплетениях, и обратно в свое королевство тот отправится белым саваном. Ты меня вообще слушаешь? Однако последний вопрос возмущенной Анэш рассеивается вместе со шлейфом черноты, когда, игнорируя абсолютно все слова своей правой руки, Император скрывается в тенях, перемещаясь в противоположное закрытое крыло дворца. Её докучливые слова, не волнуют от слова совсем, а дела империи — блеф. Империи-то по сути той, которая стоит лишь потому, что когда-то он захотел выиграть спор самой легкой, как показалось на тот момент, игрой. Доигравшись ныне — оглядываясь назад, кажется, что было бы проще продолжить противостояние в том виде в котором прозрачность была гарантирована. И не было бы ни Империи, ни светлых ограничений, ни глупых правил этикета и законов, выдуманных людьми, что живут едва ли полвека… Ни Садов, ни наложников. Не повстречавшись с ним. Появились бы в таком случае, и в других обстоятельствах противостояния Света и Тьмы, его родители? Дали бы в последующем жизнь ему? И случилось бы всё так: получил ли бы ты эту душу себе в том витке войны? И в виде кого? Испуганного необычного или невидимого Духа Холода? Смертного мальчишки, что едва ли избежав костра за свою инаковость, с даром хлада, ожесточился на всех и вся? «Я сегодня тебе не угоден?» — едким вопросом заданное всплывает на краю мыслей, ушедших в совершенно иное русло. И дерзость обиженного раздраженного Жемчужного в очередной раз за эти часы поднимает волну негодования и злобы — не примирения. Кто-то посмел разговаривать с тобой в таком тоне или, всё же, дело в другом? Ведь он и ранее проявлял непокорность, он был на равных и не боялся дерзить, высказывая всё, смотря смело в глаза. Так отчего же прошедшая ночь стала самой паршивой и выбивающей спокойствие за всё время пока он находится во дворце? С самого начала всё шло неверно. И ты должен это признать! Император Тьмы выходит на террасу, отгороженную от посторонних, где редко снуют слуги и уж тем более в этом крыле не бывает ни наложников, ни служек, что обычно приставлены к Иррет — все из-за расположения самой крайней стороны террасы, выходящей прямо на скальный обрыв внизу. Красиво смотреть в даль на море в штиль, при солнечном дне любоваться тишине и прогретому солнцем мрамору. А это северная сторона, самая затемненная, самая отвесная, и стоит подняться незначительному ветру, сквозняки и порывы на этой высоте становятся дикими, пропитанными морской солью и запахом камня у подножия. В нынешнюю погоду и вовсе место опасное, темное из-за грозовых низких облаков. Из-за гудящего моря у подножия, что разбивается черными волнами с белыми шапками об острые скальные камни внизу, однако брызги порой долетают даже сюда, кропя черный мрамор перил едким солеными каплями. Люди боятся открытой стихии, которая может подавить и проявить себя, невзирая на мощь и твердь дворца. Иные светлые пуще людей — страшатся теней, что голодными стайками извечно прячутся во влажных углах или стелются по холодному полу и потолку. Это место такое же заброшенное, как некогда подземелья, кои были у него ещё пол тысячелетия тому назад. Как иронично всё складывается, пока темнота этого дня только начинает наползать устрашающе. Она граничит почти с ночной, пока волны с грохотом, так что передаются дрожью даже по мрамору фундамента вверх, разбиваются внизу. Шум и вой ветра настойчиво обещает шторм, что уже вспыхивает далекими, однако для глаза смертного неразличимыми, молниями на горизонте. Идеально время. Как и место в равном ключе. Такое же заброшенное — напоминающее прошлое. Не от того ли ты пришел сюда, дабы вспомнить себя или то… как было «до»? Времена противостояния были жестоки, однако без иллюзий, без человеческих низших форм, дабы выиграть победу — без подлогов и интриг, сплетен и всей грязи. Была лишь тактика и военная стратегия, была мощь, несопоставимая с силами иных Духов, что есть в этом мире, куда уж смертным ввязываться в ту свару. Был и ты — алчущая злобная Тьма. Изначально завистливая, ожесточенная и беспощадная. Тьма как часть души — вечно могущественная, поглощающая и уничтожающая всё до чего дотягивалась — извечно голодная, одинокая Тьма. Слушая вой обеспокоенного, будто о чем-то предупреждающего ветра, потоками разбивающегося на десятки скулящих холодных сквозняков — понимание отчего так было тошно вчера и одновременно невозможно сегодня — приходит просто. Да и равно долго себе врать — не в привычке Короля Кошмаров. Ныне... нашедшее своё Тьма, столько тысячелетий не находившая покой, наконец проснувшись, дорвалась до охочего внимания и равной по силе жажды — принятия. На пакость распробовавши это — отказаться оказалось невозможно. Как бы перевести внимание и сдержать себя не хотелось. А довести игру? Глаза Древнего разгораются намеренно ярко-золотым, потусторонним, и маска человеческого Императора, в которого приходится играть, с треском ломается. Пресловутое, заученное и обыденное за несколько столетий — игра будет завершена, ещё один виток и всё будет кончено — не возвращает навязанную лояльность. Более ничто не склеивает поношенную маску, а деланное ощущение, что всё под контролем — осыпается таким же выжженным черным пеплом. Всё выжигается под алчущим инстинктом Первородной — той части его, что спала столь долго, без надобности забытая истинная природа. И казалось, дабы сдержать окончательно, довести всё идеально и после спустить с поводка — контроля хватит, должно хватить, как бы глубинное не затапливало черной беспросветной жаждой. Переоценил себя? — внутренняя насмешка разбивается, как те же волны о скалы. Недооценил то, что пробудилось внутри по отношению к нему. — Простота понимания не уничижает легкостью, напротив — пригвождает, подобно монолитному граниту надгробной плиты. Дело было не из-за него вчера, точно так же, как и сейчас гнев разливается черненым огнем под грудиной, совершенном минуя усталость от игры. Дело даже не в том, как строптивый, обидевшийся мальчишка ответил, — дело не, впервые с начала знакомства, недомолвке; разве что новые вострые переплетенный с Тьмой пики льда не появились… Древний прекрасно это понимает, стоит лишь отдать контроль себе — тому старому и позабытому, клокочущему нетерпению и голоду — дать своей Тьме души рассудить и показать всю картину происходящего без внешней шелухи правил и игр. Его слова, признайся, резанули похлеще, если бы Индрит каким-то неведомым способом выиграл Пари? — Тут же вседозволено с порцией яда шелестит внутреннее, указывая на источник непринятия, метаний и огненной злости, сжирающий за эти сутки. «Я сегодня тебе не угоден?» — Звучало бы обыденно для очередного наложника, очередного фаворита… Все они так или иначе говорили подобное. Они обижались, жаловались, стелились под, со сладкими улыбками и даже порой жаждой в помутневших глазах. Они приходили, кланялись, делили ложе, грызлись в Садах за твое внимание... Они просили или умоляли. Однако равнозначная фраза от Жемчужного неожиданно полоснула не только слух, но и что-то внутри. Не раз звучавшая в покоях фраза, именно от него впервые отрезвила настолько, что ты взбесился, озираясь на мир который сам возвел, позволил существовать, но от которого мутит. Мир, которым ещё половину тысячелетия назад ты бы не жил, брезгливо обойдя стороной. И в этот прогнивший мир ты затащил его! Дикая, вечно жаждущая тьмы, страха и крови Тварь, променявшая свою природу и присмиревшая в роскоши лицемерия, оправдывающая все это каким-то пари со Светом, не менее кровожадным и древним. Злость всей Тьмы была предсказуема. Натерпевшись, твоя черная душа просто не могла более мирится с тем что видит. Какова бы не была Игра... теперь именно его ты не желаешь видеть во всем этом. Когда после девятидневной разлуки мальчишка вечером пришел столь спешно и не по уставу тех же Садов, желание Короля Кошмаров обнять того и почувствовать рядом, увидеть этот упрямый и обожающий взгляд голубых глаза — было непреодолимо и несоизмеримо со всеми прошлыми их встречами. Это его изящество, его Снежный, — голод сдерживаемой Тьмы едва ли был понятен в своем незамутненном порыве. Наскучавшегося, ласкового… развязного Снежного хотелось до одури. И одна лишь мысль, нетерпеливо прижимая его к себе и целуя — воспользоваться, взять наконец так, как и хотелось... ярко вспыхнув в черном сознании, вырвала с хрустом всё последующее желание с корнем. Так же как и всегда? Как и сотни раз до этого? В мыслях сразу пронеслось сравнение — его Жемчужный приходит к нему так же, как и все они — на ночь, дабы днем в очередной раз бороться и выживать. Натворивший дел за те девять дней, запятнавшийся в крови, и пошедший уже прямо против Вериора и всего Света ради него, мальчишка, что завещал себя Тьме. Именно эта новая, светлая внутри, душа с даром Холода, не смотря на свой держащийся крупицей страх, готовая довериться — отдать себя. Именно эта душа, что предана только его Тьме, заглядывает доверчиво в глаза и беззастенчиво жмется ближе. Его искренний, смелый, не сломившийся Снежный. И этим ты готов ему отплатить? Повестись на продолжение игры и под маской правителя людской империи присвоить эту душу себе? Взять его ровно так же, поддавшись похоти, как и тех, которых подкладывал все сотни Свет или кого ты выбирал, упиваясь их красотой или страхом на одну ночь? С Жемчужным будет точно так же, и цена его преданности — порыв поверхностного плотского голода здесь и сейчас? Это ли спровоцировало впервые оттолкнуть мальчишку, разрывая поцелуй с четким — «нет» — или свое же глубокое древнее ощущение окатывающее неверностью и фальшью? Верно, Повелитель Чернии, — впивается, подобно загнутым шипам в кожу, финальная мысль, — Не за его преданность, верность и принадлежность, Тьма должна платить очередным похожим, как и сотни раз до этого, воссоединением на ложе. Не с ним играть в игру и мир, который ты организовал себе, забыв о своей природе на четыреста лет. Считаешь, падать уже некуда, уподобившись людям, да заснув? Тогда закрой глаза на творящееся с ним в Садах! Возьми его вновь и вновь, и в последующие ночи, и доведи игру по правилам навязанным Индритом. Это ли цена того, кто помнит себя Первородной Тьмой? Предашь его — предашь себя. Всё слишком просто. Бой волн внизу громким отзвуком отвлекает, и едва ли Кромешник окидывает взглядом подножие пенистых из-за волн черных скал; более привлекают внимание свежие борозды от когтей на мраморных перилах. Только что созданные. Неужели подходишь к сути? — разъедает щелочью внутренний голос и едва ли в очередной раз Королю Кошмаров будет неприятно соглашаться с правдой собственной черной души — проще бы было закрыть глаза и забыть. Только рубеж пройден вчера, когда он ушел из собственных покоев, после кинутых злых слов опешившему и обиженному мальчишке, не заслужившему быть очередным наложником, пусть и со статусом фаворита. И ушел он от греха подальше. Желание защитить впервые в его долгой, кажется уже вечной, жизни пересилило желание поглотить — возжелать и взять всё что причитается. А ныне пресловутое «взять» шкребёт похлеще, чем когти по мрамору; перед самым простым и правдивым — кого угодно, но только не этого Снежного присваивать наравне с теми же наложниками. Жемчужный… Джек не заслуживает ни одной светлой и тем более темной крупицей быть подле в таком отношении и правах около него, кои предлагают условия Садов и общей Игры. Едва ли Питч обращает внимание также на справедливость или взыгравшее благородство — если бы оно, как было проще и легче самому. В порыве понять почему, приходится признать и увидеть, что более глубинное на дне его души требует большего. Того, что, отгородившись иными условностями и правилами двора, в неверии не хотелось принимать и осознавать. Одиночество Тьмы окончено. Она истосковавшаяся, оголодавшая, нашла своего единственного. А значит, как прежде более не будет. Неужели наконец приходит понимание, что желание обладать, как ещё одним необычным давно, с первой недели вашего знакомства, переросло в нечто неизбежное? А ныне твой судьбоносный, благодаря инфантильности законам Империи и неверно расставленным — твоим же! — приоритетам подвержен опасностям, и даже Ты не можешь с легкой руки его защитить и поменять все проклятые правила. Можешь вытащить его? Можешь спрятать далеко за пределами Империи или предъявить, поставить всех перед фактом, что он неприкосновенен? Не можешь. Тогда просто будь с ним честен. Ведь Тьма более не желает и часу проводить без Снежного, но равно ассоциировать его со всем, что представляет собой нынешний мир вокруг Короля Кошмаров. А когда Свет узнает это — узнает насколько мальчика дорог... Свет обязательно попытается забрать это единственное и дорогое. И медленно, но все вернее и неизбежней час тот, когда они поймут и решатся перейти к следующим мерам. Ты потеряешь его из-за игры, вновь предпочтя выигрыш и одиночество? Проще на прямой Свет выступить, нежели признавать эти слова, — как думается Тёмному, и вся злоба, принятая наконец осознано и разобравшись в источнике, переходит в более раздраженное чувство недовольства жизнью, граничащего с гневом уже не на мальчишку и не на себя — на ублюдочные сплетения судеб, обстоятельств и Пари. Знал бы четыреста лет назад... Знал, что в жизнь, полную лишь пепельной скуки и вечной дремлющей силы, вторгнется прекраснейшее существо, одним своим присутствием пробуждая от спячки, зарождая в чернильном комке, что у людей зовется душой, настоящую одержимость, и ёкнет всё внутри так, что ты впервые почувствуешь жизнь? Это было невозможно представить, даже с таким опытом прожитого времени. Питч ещё раз кидает задумчивый взгляд на буйство, зарождающееся далеко в море и призвав тени, исчезает с балкона: Тьма понимает Хозяина лучше, чем он сам успевает подумать — она интуитивна, она расходится тенями-змеями, перемещая в комнату пасмурную, однако пустую. Король Кошмаров осматривает новые просторные покои Жемчужного, и раздражение, едва сглаженное, вспыхивает на дне эгоистичной души сильнее, добивая ещё и оплавляющим чувством собственной неправоты, и ощущением потери до одури важного существа. Джек был здесь от силы час, и то — самым ранним утром, а ныне его здесь нет. Взмах когтистой кистью и несколько теней, развоплотившись в ту же секунду, исчезают, дабы появится в укромных и темных уголках Садов, выискивая нужную душу. Но и там лишь липкие сплетни и тихое утомлённое недовольство. Его мальчишки там нет. Равно и исследование тенями зеленых алей внизу, не дает никаких успехов в поиске. Переместившись шелестом темноты к Анэш в приемные покои — результаты такие же пустые… И даже у опостылевшего Лунного нет следа от Снежного. Словно пропал из дворца и растворился. Что бы ты сделал, если бы такое произошло? Если бы он исчез не просто из дворца, но и из твоей жизни? — Рыкнув на пустоту, в которой не чувствуется и отголоска ледяной души, Древний перемещается к себе в покои, но Жемчужного и там нет. Как же, нарушит ли он твой приказ, так просто днем попав в комнату Императора? — внутреннее подстегивает злым укором, и спорить с собой же бессмысленно. Однако отсутствие юноши заставляет и без того острую озлобленную черноту медленно разрастаться, разливаясь первобытной давно забытой злобой. Где его Ледяная прекрасная Смерть? Куда он… Питч скашивает взгляд в сторону открытого прохода, ведущего на свой балкон и будто это наводит на последнее место… Там, где Джек может укрыться от всех взглядов, не ожидая ножа в спину. Где может быть собой. Сад Фей в следующее мгновение предстает таким же, как и две недели назад: ярким и солнечным, пестрым из-за количества зелени и цветущих гроздей ядовитых лиан, и конечно гомона — веселого смеха и различных разговоров, пока запахи сладости духов перебиваются насыщенными тонами магии различных видов. Но важно не это. Важен он, сидящий с девушками на террасе около фонтана. Он здесь, с грустной извиняющейся улыбкой и потухшим взглядом старается их слушать и вести разговор сам, с осторожной продуманностью, дабы не выдать своего подлинное настроения — вот оно — первое мгновение, которое успевает захватить Король Кошмаров. Во второе же его замечают, Ламия и Анс, почуявшая Тьму, и сам Жемчужный, вскинувший голову и тут же секунду поднявшийся со своего места, явно не ждавший его появления. Было бы иное стечение всех обстоятельств, Кромешник бы посмотрел на реакцию остальных девушек, однако его взгляд сосредоточен только на парнишке, который и слова не может вымолвить или подобающе склонить голову в уважительном поклоне. Древнему не приходится ничего никому говорить и приказывать, под немое ошеломление, девушки сами поняв или возможно почувствовав настроение Тьмы и её Хозяина, мудро ретируются в другую закрытую залу, пока стена из черноты стремительно расползается полумесяцем от него: она вырастает слишком многоговоряще и показательно, отделяя только их от всего остального мира, не давая и шанса чужим взглядам разглядеть или подслушать. Джек стоит возле колонны растерявшийся, уставший и наверняка не спавший всю ночь; Питч слишком хорошо видит всю его вымотонность и нервозность, если уж не загнанность. Его Жемчужный явно не ожидавший «здесь и сейчас» по кусочкам собирает всё свое самообладание и вмиг разбежавшиеся мысли, видимо пытаясь хоть в этот раз поступить так, как положено — поступить верно или хотя бы достойно. Дозволительно своему положению. Это ли выжигает остаточные куски маски или разливающийся голод успокоенной вмиг Тьмы, что тут же ластится к Снежному, стелясь по полу около его босых ног. А может... Может хватит играть по правилам, выдуманным даже не тобой? Ухмылка в подтверждение мелькает на губах Древнего, и вместо разговора — одной единственной важной обозначенной фразы, — который всё же состоится позже, Король Кошмаров делает шаг вперед, сокращает расстояние между и закрывает их размолвку нужным поцелуем, перебивая тихий недоуменный писк Джека, прижимая его собой к колонне, чтобы наверняка была какая-то опора. Потому что он принадлежит лишь тебе! — мучивший яд мыслей все эти сутки долгожданно выжигает здравое, давно обдуманное, как только под кончиками вострых когтей оказывается нежная холодная кожа Белоснежного, и хваленая выдержка Кромешника летит в тартар, стоит сразу после вздрогнувшему мальчишке нетерпеливо застонать, всхлипнув от нахлынувших эмоций. Именно этого не хватало и будет не хватать впредь, — чувствуя в своих руках эту хрупкую удивительную душу вторит голод темной души. Вновь забываясь рядом с ним, Императору не хочется прерываться на разговоры, которые необходимы обоим, лишь хочется рыкнуть или нашипеть на Снежного: объясниться за вчерашнее и потребовать, дабы более мальчишка сам никогда не смел говорить о себе в качестве наложника. Хочется… одновременно многого — и всего по отдельности, со вкусом растягивая каждый миг. Осталось довести до идеала и уровнять его право на каждое твое утверждение, не так ли? — Ненавидеть себя за остроту мыслей в самый неподходящий момент, однако самому себе изменять, да и рушить веру Жемчужного, объявившись вновь и заткнув поцелуем — последнее, что хотелось бы Королю Кошмаров. — Снежный мой, не спеши, — Питч отстраняется всего на несколько сантиметров, так, чтобы было удобно заглядывать в темно-голубые глаза, но совершенно не желает убирать руки с восхитительного нежного тела. Древний внимательным взглядом осматривает парня и непонимание Джека кажется ему невозможным: слишком непосредственным, искренним и мирным, по сравнению с тем, чем вчера они окончили встречу. — Не с того начал... — усмехнувшись ни то своему цинизму, ни то в который раз удивляясь, как же легко расположить к себе парня, Кромешник поднимает руку и очерчивает скулу Жемчужного осторожным движением, подмечая как прохладная белая кожа стала заметно теплеть и розоветь, — Нам стоит поговорить прежде, чем это зайдет дальше, где разговоры будут бесполезны. Вчера... была явно не та ночь, которую ждал ты или я. А потому мне нужно тебе разъяснить что — твоя злоба и обида на меня вполне принимаема, Снежный. И равно разъяснить, отчего был мой отказ. То как Джек сразу понимает, включается в осознание сказанного и вспоминает прошедшее; как он со свистом втягивает воздух, не зная к чему готовится или придумывая извинения в своей голове, не нравится Королю Кошмаров в самом последнем варианте. Однако тут же предупреждая любые слова от уже открывавшего рот мальчишки, мужчина просто опережает его, прикасаясь пальцами к его губам в просьбе помолчать. Джеку нужен не Император, помнишь? Ему нужен весь Ты — та голодная древняя Тварь, что тысячелетиями существовала лишь в черноте своей самодостаточности. Именно она — та самая Тьма, которую Фрост успел узнать и принять со всей искренностью своего сердца. Это ли самое прекрасное и ужасное, что могла подсунуть паршивка судьба, когда сам ты уже не ждал, что та сможет тебя удивить? — Ты неверно истолковал мое «нет», — вновь заговаривает Тёмный, он приближается, убирает пальцы с влажных припухших губ, склоняясь и понижая голос так, чтобы собственные тени не расслышали его, только Снежный: — «Нет» — не потому, что не хочу. «Нет» — потому, что ты слишком близко подошел к краю, за которой лишь бездонная алчущая Тьма, наивно пологая, со всей своей преданностью и отдачей, что я... уровняю то, что происходит меж нами с прошлым опытом — до тебя. Король Кошмаров, несмотря на судорожный вдох мальчишки, больше похожий на тихий стон, прикасается в легком сдержанном поцелуе к губам Джека, и медленно, держа всё внимание того на себе, отстраняется, не без удовольствия чувствуя, как от его касаний по телу парня прошлась невольная дрожь: — Ты отдал себя мне, перевернул правила Садов и собственноручно решил преподнести мне победу над Светом, Снежный мой. Ты, столь охочий оказаться в моих когтях, но даже не вообразил — не сможешь в ближайшее время вообразить и осознать насколько... Тьма стала одержима тобой. Насколько я одержим тобой. — Питч! — Джек срывается на отклик поспешно, осознавая слишком хорошо сказанные ему слова, и поддаётся так же спешно, прильнув ближе, закидывая руки на шею мужчине и возвращая последний поцелуй; лишь по его импульсивности и дрожи можно понять, насколько он уязвимый от слов и счастливый одновременно сейчас, — Тогда я тем более не понимаю... Почему? Ты ведь, вернее, я ведь согласен, и промедление это... — И предлагаешь мне взять тебя как и всех остальных на очередной ночи? — Древний возвращает вопрос более грубее, чем планировал, голос его звучит сухо и строго, но моментальная перемена настроения не пугает Жемчужного, и раз так, то мужчина решает быть до конца прямым и откровенным, в который раз понимая, что полумерами и фальшью с Фростом нельзя. Кромешник слегка отстраняется, так чтобы заглянуть задумавшемуся мальчишке в глаза, дополняя свой вопрос: — Правила игры в которые ты вступил, и роль в Садах — последнее, что я хочу для тебя в новом мире. Но разу уж мы пришли к этому, то ты мне предлагаешь продолжать играть с тобой равно, как с остальными? Я оттолкнул тебя лишь от этого, разозлившись на позицию в которой ты находишься. Пусть твой статус и моя «заслуга», не отрицаю. А если тебе, наивному, на всё готовому ради меня, и этого мало, то пойми — за закрытыми дверьми я не хочу копии того, что окружало меня все те века, что существует Империя, и те десятилетия, что существуют Сады. Я не собирался и не собираюсь ставить тебя в ранг очередного фаворита на ночь. Короля Кошмаров не пугают свои же слова, высказанные напрямую, напротив — он целует парня в висок, едва касаясь губами белоснежных волос, и плотнее прижимает его к себе, но каждое касание становится лишь осторожнее, продуманнее и мягче, словно давая Джеку понять и осознать, насколько важен и нужен этот разговор. И каждое последующее слово мужчина проговаривает с больше уверенностью и убеждением для самого Снежного мальчика: — Ты слишком желанен и нужен мне. А вот грань, когда можно было оставаться не вовлеченными, играя и оставаясь на ступени «Император и его наложник», мы — в особенности я — давно прошли. И вот тебе мой ответ на вчерашнее: слишком уж сильно я желаю, дабы ты был моим, чтобы размениваться на порыв из долгожданной встречи и повторять всё тоже самое, что было в моих покоях сотню раз до тебя. — Не честно... — от хрипоты голос Джека садится, но он почти не придает этому значения, вцепляясь в плечи Кромешника до судороги в собственных пальцах, и с выдохом пряча лицо у того на груди в черной ткани камзола. — Не честно мне все это говорить... и быть таким мягким. Не честно вообще, что мы в положении, когда я даже ответить ничем тебе не могу... равнозначным. — Ответить? Тебе мало того, что ты ради меня делаешь, моя Ледяная душа? — Питч усмехается, позволяя эти минуты мальчишке не смотреть себе в глаза, лишь согревая его поглаживаниями горячих ладоней по узкой талии и спине, — Твоя преданность и принадлежность... равно и ответной одержимости мной — слишком высокая цена. И одним таким разговором я не собираюсь останавливаться. Однако после легкой веселости которая была вызвано позабавленным от Джека, Кромешник становится более серьёзным, сжимая в руках с удлинившимися когтями своё хрупкое, самое верное, создание: — Дай лишь закончить чертову Игру. Я покажу чем хочу расплатиться, верный мой. — Мне ничто не мешает и сейчас, при игре... быть с тобой. И да... — Джек выдыхает как перед прыжком в ту самую ледяную проклятую воду и пробует на слух то, что вертелось глубоко в самых смелых его мыслях; он намеренно выводит свою решимость и эмоции собственничества на первый план, чтобы это хорошо читалось его Королем: — Я не хочу больше повторения вчерашнего. Не хочу с тобой ссориться. Лучше так как сейчас — говори. И я буду говорить. Не хочу тебя терять даже на мгновения. Ещё раз этот ад я не выдержу. И казалось бы фраза, которую можно услышать после каждого примирения у любого представителя пар в мире... Однако Кромешник тут же замирает, почувствовав весь настрой своего Жемчужного. Джек впервые говорит то, что хочет сам, при том не размениваясь на сказаннон выше — Император и его наложник — Джек откидывает формальность, не зацикливаясь, обращаясь к Древнему на равных, будто их знакомство и общение изначально строилось в свободных условиях. Уровень при котором едины и цельны, он выговаривает Питчу не как своему Императору, не как преданный своему Повелителю — черта прослеживается более глубокая и наполненная большей уверенностью. Так поступают пары в долгих отношениях, уверенные в своих чувствах — вот чем бликует уверенность и тон Фроста. И отвечает на это Владыка Тьмы соответственно, он отстраняет парня от себя, чтобы поднять его голову за подбородок, вглядеться в осознанный, блестящий уверенностью взгляд, и понять окончательно, что — поздно было с самого начала. Жемчужный действительно большее и долгожданное — его верный, самоотверженный и прекрасный Снежный. — Раз на то твое желание, — мужчина прячет усмешку и склоняется, наконец возобновляя поцелуй, который был прерван разговором. Новое начало не значит, что он будет себя сдерживать в ласках, откликаясь на вздрогнувшего и в момент прогнувшегося в его руках Снежного. Питч еще подумает над этим, однако сейчас лишь углубляет поцелуй, и вжимает Фроста собой в холодный мрамор ещё тесней. Он показывая не свою власть, а более намерение, без флера нежности и осторожности, без показательных прелюдий, как было «до», и так фальши хватает снаружи. Древний по нитям улавливает знакомую, едва не пропавшую, связь, подобно стальной цепи вновь накаляющуюся меж ними. И с собственным голодом принимает её, усиливая, подпитывая дрожащей в предвкушения натосковавшейся Тьмой, с наслаждением ощущая, как Снежный выгибается и отдается наконец полностью. Король Кошмаров вкушает своего мальчишку словно впервые, пробует в неприлично долгом глубоком поцелуе, скользя руками собственнически и нагло, забирая каждую имеющуюся крупицу страха в ледяной бесподобной душе, намеренно уводя мысли Жемчужного только на себя. Тьма так хочет: чтобы эта душа принадлежала и была зациклена только на нем. Снежный ведь… невозможный: намерено дразнит, а после не боясь спрашивает с него как с равного, мальчишка боится поднять глаза, и сам устраивает кровавые показательные казни, заткнув Хранителей и сторону Света; он скандалит и разговаривает с ним на повышенных тонах, не боясь получить откат Тьмой, и в то же время запуганным оленёнком боится своих чувств и холодности… Полный противоположностей и равно невероятной стойкости, и упрямства Снежный. Отстранится и дать на считаные мгновения ему свободы, заглядывая в ничего не понимающий взгляд голубых глаз, разгорающихся, более не потухших — завораживающих блеском ответных чувств надежды, преданности и той самой потаённой прекрасной голодной страсти. — Снежный… — одними губами произносит Тёмный словно предостерегая, окидывая пристальным взглядом Джека, но сказать ему ничего не дает, перебивая своим настойчивым: — Моя прекрасная Ледяная Смерть забыла о чем я говорил? Провоцируешь... сманиваешь, и будто в издевательство... — К черту! — воскликнув, решительно перебивает парень, он подаётся ближе и лихорадочно шепчет в губы мужчине: — К черту все правила и эти игры. И сейчас не ночь. И никому не стоит лезть в то что здесь — сейчас между нами. Потому что я знаю, что это не похоже ни на что, что было до меня. Чувствую это от тебя. Так... не смей ни себе, ни мне отказывать в этом! Пожалуйста, Питч!.. Десять дней без тебя был... Не лишай нас этого. Даже если будет большее, даже если, не сможем остановиться... — Тогда условие в ином, — Кромешник не может не сказать, сославшись на будущее, тем более зная свою гордыню, и равно зная насколько его слова придадут спокойствия и уверенности Фросту, который может сам себя накрутить на какие угодны паршивые мысли: — Никогда более. Не смей никогда более считать себя тем, кто склоняет предо мной голову. Для меня иначе. И ты должен это помнить. Никогда более, моя Снежная душа. Слышать от тебя что-то в роли наложника — хуже, нежели наплевать на все правила разом и проиграть Пари, — мелькает завершенным в мыслях Короля Кошмаров. И стоит даже это повторить в слух, объяснить, — показать окончательно, что считать Жемчужного таким же, как остальные Тёмный никогда не будет. Вне зависимости насколько дальше зайдут, во все гранях, их взаимоотношений. Та принадлежность, которую Тьма заявила на белоснежную душу уже по факту сильнее и глубже, нежели любой статус родства и союза, что могут предложить проклятые законы Эрресаир. Всё что будет — будет между ними, неподвластное внешнему миру, правилам и игре. Это уж Кромешник обещать может. В каком же первобытном голоде и начавшейся тоске ты находился, дабы принять это и наконец обозначить для Жемчужного?... Ни это ли равнозначно подписанию финала игре самолично? Нет... Мужчина наклоняется, удерживая до конца взгляд взволнованного Джека своим, дабы вновь коснуться его губ: медленно, долгожданно и сразу углубляя, сцеловывая судорожный вздох парня и прижимая того крепче, вжимая в себя хрупкое тело, будто пытаясь поглотить. ...Это словно сорвать цепи и клетки с извечно жаждущей разрушения и свободы души, заполучив наконец смысл и одновременно покой, который искал тысячелетиями. Признать, что — он важнее остального, и согласится с чернотой своей души — Снежный нужен и желанен более, нежели четыре века назад нужен был выигрыш Пари. Поймать руки мальчишки, что уже нетерпеливо и одновременно осторожно тянутся к матово-черным пуговицам камзола, и схватив, зажать над головой того, без труда удерживая худые запястья, где наверняка останутся синяки и царапины от удлинившихся когтей на нежной коже. Однако Джек самозабвенен в своем однозначном порыве: он с нарастающим нетерпением прогибается сам в руках мужчины и просяще всхлипывает, опьяненный не то лаской, не то болью. Несдержанный и искренний одновременно. Углубляя и без того затянувшийся поцелуй, уже отдающий пьянящим привкусом крови, Питч отдает незначительный приказ теням, перемещая их обоих в свои покои, подальше от любой публики и ощущения присутствия. И пока его мальчишка не замечает плавного перехода и как его вновь потеснили к стене, наплевав на кровать в противоположной стороне, Кромешник нетерпеливо ведет рукой вниз по его спине. Смещаясь по боку на талии и ниже, спускаясь на оголённое вырезом юбки-шаровар бедро, и уводя пальцами намерено назад, на соблазнительную ягодицу, сжимая так, что в горле Джека застревает вскрик. Юноша отстраняется, изумленными большими глазами смотря в ответ, спешно облизывая губы и содрогаясь от нетерпеливого предвкушения и удовольствия. Но его отстранение не терпят, прерывают, как и предыдущее: не скрывая дразнящей ухмылки в новом поцелуе, Питч ведет ладонь с ягодицы вновь на бедро и уводя ниже, легко подцепляя под колено, и закидывая ногу себе на пояс, намерено теперь вжимаясь сильнее. Жемчужный словно не выдерживает откровенных касаний, обрушившихся на него, он отстраняется, изящно изогнувшись, и откидывает голову на стену позади, скорее всего до боли впечатываюсь затылком в мрамор, и морщась при том. И на этот раз Тёмный ему это позволяет, провокационно проводя языком по горлу, начиная с ямочки меж ключиц ведя влажным мазком вверх по кадыку, заканчивая под нижней челюстью, и лишь добившись ответной дрожи и еще одного обессиленного всхлипа, медленно отстраняется на несколько сантиметров, чтобы заглянуть в потемневшие голубые глаза. — Мой! — Утверждение, дарованное более не Императором, а именно тем, кем являлся за долго до того, как примерить маску смертного на себя. И в это одно слово вкладывается каждое невысказанное ещё вчера, равно вплетая тот самый смысл — Жемчужный принадлежит ни дворцу, ни игре, ни Свету — ему, лишь ему одному — Древней извечной Тьме. Ни как наложник, ни как один из рабов бутафорной империи, ни как какая-то пешка в игре Света и Тьмы. А как душа. Чистая и сильная, сверкающая своей непоколебимой волей; душа, первая из всех, вставшая ревностной преданностью на его сторону. И Питч заслужит эту душу, полностью так, как хочется и видится самому, а не как навязывают правила двора и законов Эрресаир. Но пока длится Игра, Жемчужный лишь пешка. — Ненужной серостью возвращается мысль на грани распаленного одурманенного страстью сознания Короля Кошмаров. И пока он осматривает это белоснежное чудо, доверившееся и расслабленное в его руках, паршивка констатация продолжает виться в мыслях. Да. Для других пешка… Однако, для Тёмного определенно — Королева. И что же ты сделаешь для своей Королевы? На что обречешь Свет, ради того, чтобы теперь твоя прекрасная Ледяная Смерть не страдала и не чувствовала себя всего лишь очередной фигурой на черно-белой доске? Зайти дальше, подхватить Снежного и в два шага оказаться у своего стола, усадив мальчишку на самый край и, как в прошлый раз, нетерпеливо развести ему ноги, устраиваясь между. Прижимая вплотную к себе, чувствуя под подушечками когтистых пальцев, как верх туники, под влиянием Тьмы, расползается и спадает с плеч и груди парня; как Джек тихо стонет и разводит ноши шире, как его дыхание становится прерывистым и частым. Его оголодавшая и настрадавшаяся, требующая возмещения за прошлую ночь прекрасная Ледяна Смерть. И стон, и крик которого в грядущий вечер и ночь наверняка будут иными: более чувственными, неконтролируемыми, громкими и просящими. Позволить впервые с полной осознанностью, как сей изящное существо будет подле, с полной отдачей принадлежать лишь ему… умолять лишь его и произносить сегодня завтра — всю вечность в будущем — лишь его имя, с придыханием, с желанием, тоской и страстью, с… любовью. — Нежный мой, изящный... — шепот на грани слышимости, но Джек улавливает, трепетно вздрагивает и жмется ближе, и тут же под сильной хваткой, когда мужчина вплетает правую руку в белые волосы, откидывает голову назад, зная, что удержат, подставляя горло под острые влажные поцелуи. Цепочкой таких вниз, зализывая прошлые укусы, что уже вновь наливаются великолепной краснотой на белоснежной идеальной коже, пока тонкие изящные пальцы Снежного расстёгивают и сдергивают с его плеч черноту камзола и рубашки под, в порыве и самому дорваться и ощутить наготу. Быть на равных и чувствовать больше. — Хочу больше! Хочу всё, о чем ты думал все эти десять дней, Тёмный мой, — срывающимся хриплым голосом звучат слова Жемчужного, и его настойчивый взгляд — прямой и глубокий — вырывает из пелены наслаждения и будто вновь кидает, только теперь даже его напрямик в глубокий лавовый котлован. И та самая чернота, полная лишь инстинктов и глубинной жажды на дне древней души, рычит настолько довольно и нетерпеливо, что на условности и ответные слова становится попросту плевать. Питч в это же мгновение сокращает расстояние и разрешает мраку растворить меж ними все ненужные тряпки, чтобы прижать голого вздрогнувшего мальчишку к себе, укладывая его нетерпеливо на черный стол полностью и запечатывая его губы яростным страстным поцелуем. Раз его Снежный хочет, то так тому и быть… — Кромешник, Кастильские Кошмары возродились! — Анэш, появившаяся из изумрудной дымки посередине комнаты — крайняя степень неожиданности, однако она сама никак не ожидает увидеть хоть что-то подобное, и сперва из-за серьёзности новости не переводит взгляд на зону стола, пытаясь сориентироваться от быстрого перемещения по порталам; она затратила много сил, дабы в кратчайшие сроки вернутся в Империю. И теперь Хранительница Садов должна выложить все подробности сразу, иначе ей и без того недоглядевшей снесут голову: — Печати на твоих территориях взломаны! Не могу поверить, что какие-то люди и их колдуны постарались, и… возмож… — Туф прекращает тараторить на полуслове, замирает наконец, переводя внимание на рабочую зону, и поняв, куда попала или быть точнее в какой разгар… опешив окончательно, не может закончить предложение. И пока Король Кошмаров очень медленно оборачивается на нее с тихим, не предвещающим ничего хорошего, злым шипением, а пространство вокруг него и Фроста заволакивает темнотой, последний в его объятьях, присев на столе, непонимающе хлопает глазами, стараясь сфокусироваться на появившимся источнике проблем. Парнишка рассеяно стирает с припухлых губ разводы слюны и крови, едва ли подмечая, как тени бережно, в резонанс со взбешенным настроением Хозяина, укрывает его пологами тонкой чёрной простыни. — Питч… я не… не знала! Я… — тихие оправдания Туоф и выставленные в защите руки не играют роли, прерываясь наконец утробным низким рыком Древнего. В быстром пересказе Феи, успев всё услышать, понять и разложить суть новости и последствия, Король Кошмаров не приходит в восторг. В очередной раз убеждается то ли в не компетенции своей правой руки, то ли в недооценке того, насколько же Индриту и всей шайке Света не терпится завершить Пари, прибегая к ублюдочному и опасному плану. Ведь, как бы Туф не провинилась — она права: те печати, после кровавого побоища и порождения неконтролируемых диких Кошмаров, не могли взломать люди. Лишь представители Света или он сам способен разрушить сотворённое. Но Лунный не имеет права отлучаться из дворца, у остальных Хранителей… опыта маловато, а вот Индрит… Но самое пакостное во всем случившемся — их вновь прерывают. В очередной раз, когда, сделав шаг к Белоснежной душе и поняв что-то для себя, появляется препятствие, что рушит всё, суля очередную, пусть и временную, разлуку. Вновь лишь ожидание и недосказанности, прерванное желание и ожидания. И его Тьма слишком медленно — непредсказуемо в холодной ярости подбирается наружу: она бесится неистово, ощетиниваясь в оскале, почуяв, что внешние обстоятельства, как и в прошлом, нахально крадут у неё Снежного, буквально вырывая из алчущей пасти. — Пожалуйста… — шепчет Анэш не то защищаясь, не то оправдываясь, почуявши нутром, насколько не вовремя и случившееся, и её появление; она опускает руки, но напротив выставляет щиты насколько может плотные, интуитивно испугавшись, забыв о прошлом опыте, и пытаясь защититься от взбешенной Древней Тьмы. И это красная тряпка для быка — ибо Кромешник чует её страх, чует, как против него ещё и пытаются защититься, принеся в самый неподходящий момент самые паршивые новости из всех, кои возможны. А что делают с гонцом, который приносит дурные вести — известно даже смертным. Король Кошмаров оборачивается к девушке почти полностью, едва сжимая когтистую руку в наказание: и тени, вырастая заостренными лезвиями черноты, тут же повинуются, полностью по кругу застилают комнату, устремляясь опасностью вокруг ног Хранительницы, чтобы начать рвать. — Питч… — тихий и мягкий голос Снежного отвлекает, так же, как и ощутимое следом прикосновение: Джек, включившись в ситуацию, отвлекает его, наконец взяв и себя под контроль; он кладет ладонь на шею мужчине и вынуждает повернутся к себе вновь, а после заключает, как когда-то в карете, лицо Повелителя в свои ладони, смотря прямо в горящий злобой золотой взгляд. — Оставь её. Это не она проблема, Тёмный мой. Жемчужный настолько уверен в своих словах и равно настолько искренне хочет успокоить — остудить ярость самой Тьмы, что невольно зачаровывает, применяя крупицу своего дара, и температура вокруг них понижается заметно. Не чтобы показать свою силу Фрост делает это, скорее, чтобы дать успокоиться — охладить ощутимую раскалённую злобу, что исходит от Короля Кошмаров. И это срабатывает лучше, нежели любое другое средство. Умеренность истинного Холода, что исходит от спокойного Белоснежного — и впрямь единственное, что может унять взбешённую Древнюю Тьму. — Считаешь себя в праве и наравне, дабы решать за судьбу Феи прямо здесь и сейчас? — в насмешливом вопросе спрашивает Питч, кладя свою руку поверх правой руки Джека, снимая её со своего лица и, уловив мелькнувшую нерешительность в голубом взгляде, лишь целует холодные пальцы, а после наклоняется для того, чтобы сцеловать с мальчишеских пухлых губ капельки застывающей крови, — Верно считаешь, душа моя. Древний цепким внимательным взглядом осматривает своего мальчишку. И загорающийся радостью, почти детским восторгом, взгляд Снежного окончательно усмиряет, приводя в нужный покой эмоции и заостряя мыслительный процесс на новой образовавшейся проблеме. Кромешнику плевать на замершую Анэш позади, и почти равно на взломанную печать в данные минуты, пусть на факте придется разбираться с очередным витком интриг, которые неизвестно во что выльются. Ему важнее чувства Жемчужного, переливающиеся уверенностью, спокойствием — тем самым не поблёкшим доверием, и их восстановившаяся связь, перезвоном прочных звеньев ощущаясь в душе. И теперь, благодаря этому балансу внутри... он не лишится правой руки. И только пускай после этого Туоф попробует забыть, что Джек спас её шкуру. Король Кошмаров в последний раз осматривает парня многоговорящим взглядом, не сдерживая ни свой интерес, ни голод, ни намек на продолжение, прежде чем облачить себя и Жемчужного в черные одеяния окончательно, и, отстранившись, развернуться к девушке, с сухим приказом: — Рассказывай всё.