Мой «Безымянный» Солдат

      Его одинокая и невзрачная квартира создавала ощущение тягостное и тоскливое, будто в полупустых, почти запущенных комнатах блуждала семья неупокоенных душ усопших, когда-то живших здесь. Эти бывшие владельцы, ныне бесплотные призраки, то и дело давали знать о своём немирном существовании то поскрипыванием старых дверных створок или потрескиванием паркета, давно не полированного и выпуклого, то заунывным воем за окном резко срывавшегося ветра, проникавшего сквозь мелкие расщелины сдавленным воплем. Для полной картины не хватало лишь быстрых шагов, постепенно перераставших в дикий топот, разбивавшейся посуды и странного смеха, издаваемого кем-то не из мира сего, потустороннего и куда более мрачного и беспроглядного, чем сама жизнь нынешнего обитальца.       Каково же тогда Баки было оставаться здесь в одиночестве — известно лишь ему и одному Богу. Сам молодой мужчина ни на что не жаловался и проживал в квартире особо не придирчиво к каким-либо несущественным мелочам и до крайности спокойно, как когда-то и со своей родной сестрой, только в месте довольно скромном и недорогом, в том доме, что находился на улице в солнечном Бруклин-Хайтс.       С тех самых пор много воды утекло, а о прошлом Барнсу теперь напрочь вспоминать не хотелось. О прошлом, где многие отвернулись от него, насовсем отдалились, если и вовсе не оборвали с ним связь, не желая даже ответить на нечастые телефонные звонки в период, когда он проходил курсы реабилитации по восстановлению пошатнувшегося здоровья. Если вновь приступить по новой щекотать и так донельзя расшатанные нервы, тревожиться и мысленно душить себя же самого от собственного бессилия, беспомощности и тупикового положения — подобная минутная слабина испортила бы и разрушила годами выстроенные им прочные стены, непроницаемые, высоченные и неприступные. Защищавшие от всякой напасти и несчастья, приносимых одними неблагодарными, насмехавшимися над ним расчётливыми людьми, когда-то называвшими себя настоящими друзьями.       Его некогда возлюбленная Беатрис Монтгомери была из их числа. Она и вовсе заглянула к нему в палату лишь единожды, и то, чтобы заявить о немедленном разрыве с Баки и появлении у себя нового бойфренда. Ещё один беспощадный и невыносимый удар по больным и сломленным рёбрам, не пощадивший его лёгкие и задевший обливающееся кровью сердце. По её убедительному, властному тону и настоянию и вызывающей манере поведения стало ясно, что Барнсу пора было подвинуться подальше от неё, присесть на скамейку запасных или присоединиться к остальным ненужным игрокам, если и вообще с концами не покинуть футбольное поле. Его песенка для неё, очевидно, была спета и пришла к завершительным аккордам, а почему именно сейчас — Баки догадывался.       Бывший Барнса, с которым он познакомился ещё в университете, задолго до встречи с коварной Беатрис, оказался куда более человечным, кротким и добросердечным: они расстались по обоюдному согласию и только потому, чтобы у утончённого и курчавоволосого красавца-француза Вивьена Моро не было серьёзных проблем с собственной семьёй с консервативными взглядами на жизнь: радикально религиозной, презирающей однополые отношения и секс до брака. Баки любил его пылко и безмерно, и простился с ним на дружеской ноте, но с концами и больше не пересекаясь нигде и не под каким предлогом, как бы болезненно ни было обрывать с ним недолгий, но запомнившийся им обоим страстный роман. Вивьен, может быть, и не бросил бы его в таком плачевном и кризисном состоянии, будь они до сих пор вместе, но кто знает.       Ну, а когда у тебя ничего не остаётся, а толку постепенно становится мало, ты никому больше не нужен. Ни со своими многочисленными проблемами, появившимися вдруг из ниоткуда, ни с надолго затянувшимися болезнями, прямо-таки будто свалившимися с неба на голову средь бела дня, и без единого цента в кармане. Так устроен этот бренный мир, и Барнсу ничего не оставалось, кроме как пойти наперекор себе, переступив через собственные моральные принципы и сложившиеся жизненные устои, только чтобы не умереть от голода и ухудшенного здоровья, однажды прямо на улице свалившись от собственной же немощи где-то рядом с одним из мусорных баков, поблизости которых кишмя кишели бы заразные крысы и скиталась кучка бездомных пьяниц и наркоманов.       Но больше всего Баки причиняло боль несколько иное, а именно тот эпизод из жизни, когда он не успел нормально проститься с сестрой; как полагается брату похоронить родного человека. Только поссориться с ней, бурно и нелепо, как глупый, ничего не соображающий мальчишка, потерявший контроль над самообладанием из-за бушевавших гормонов и переломного переходного возраста.       Миловидная, талантливая и преуспевающая студентка колледжа «великих мечт*» Св. Фрэнсиса Ребекка Барнс скончалась слишком рано и скоро — в восемнадцать лет, за месяц до собственного дня рождения. Диагностировали острый лейкоз уже на поздней, четвёртой стадии, а сгорела девушка буквально за какие-то недолгие полгода, в период, когда Баки восстанавливался после проделанной над ним тяжёлой операции. О её прогрессирующей болезни он узнал только когда её уже не стало, со слов близкой подруги Бекки. Сама же сестра ничего не рассказала ему лично, лишь бы не тревожить его дух лишний раз. Бекка стремилась побороть агрессивный недуг один на один, без чьей-либо поддержки и финансовой помощи, потратив одни только свои сбережения, годами собиравшиеся на новый компьютер и прочие недешёвые вещи. Она, разумеется, легко обошлась бы без десятков встреч и сочувственных взглядов в её сторону, без длительных разговоров знакомых за её спиной, неприятная тема которых всякий раз касалась бы её возможно скорой смерти. Посещая онкологический центр в одиночку, она не ощущала себя покинутой или отвергнутой всем целым миром: там она познакомилась с другими больными молодыми девушками и парнями, поддержавшими её нужным и правильным способом. Прямо во время сеансов химиотерапии они делились своими историями, забавными, а иногда и не очень, отвлекали друг друга от пессимистичных мыслей и унылых предположений, казались позитивно настроенными и подбодренными. Но призрачная иллюзия необречённости и веры в силу собственного духа и боровшегося организма вдребезги раскололась на части, когда внезапно один за другим её новые друзья скоропостижно ушли в мир иной.       Единственный брат Бекки, заботившийся о ней после кончины родителей, перенял на себя всю ответственность и роль отца и матери и взял все их обязанности, заботясь и оберегая её на протяжении оставшейся жизни. Он бы точно не перенёс очередной утраты и сошёл бы с ума, как изначально представлялось Бекке в её самых страшных фантазиях о грядущем будущем. Барнс не должен был знать об этом и переживать за неё, ведь Бекка не сдавалась и отчаянно надеялась на чудо свыше. Свято верила в наилучший исход, как и её неожиданно скончавшиеся предшественники, и юную девушку нисколько не волновало, что выздоровление её могло быть не стремительным и не совсем долгосрочным. Она всем сердцем рассчитывала на короткую ремиссию, за время которой она успела бы завершить или приступить к должным и незаконченным делам. Бекка даже составила список самых заветных и смелых, но тем не менее приземлённых желаний, где одним из важнейших пунктов было обязательным побывать вместе с братом в Лондоне и своими глазами увидеть Тауэрский мост и Лондонский Глаз, посетить музей Лувра в Париже и воплотить свою давнюю детскую мечту — напоследок повеселиться в Диснейленде…       Но её мечты так и остались несбыточными и утопическими грёзами молодой и смертельно больной девушки, а тот вырванный из блокнота уже пожелтевший лист с желаниями Барнс сберёг у себя навсегда.       Баки по дурости своей и идиотскому своенравию не обратил внимания, насколько бледной и исхудавшей выглядела его младшая сестра в последние недели её жизни, когда она всё ещё находила в себе последние силы навещать его в больнице. То, насколько поредели её некогда густые тёмные волосы, выпали ресницы и исчез игривый румянец на впалых щеках, осталось им незамеченными. Барнс был морально убит своим физическим состоянием и всецело поглощён собственными мучительными раздумьями о том, что никому он больше будет не нужен вот таким, хромым, шрамированным и изувеченным в нескольких местах одновременно. Ничто его больше не заботило тогда, кроме него самого. Никто ведь не захочет выхаживать его и выслушивать, целовать и нежно дотрагиваться до его искалеченного тела. Заниматься любовью, если до такого ещё могло бы дойти, хотеть иметь от него детей и строить планы на светлое совместное будущее с ним. Да такого никуда не годящегося недорубка на приличную должность не примут, чего уж там говорить о семейной идиллии с любимым человеком, которого нужно будет содержать и ни в чём не отказывать. Ни в какую не желая выслушать Бекку, Баки на эмоциях с жаром выплеснул всё это отчаянное недовольство ей в лицо и сгоряча выгнал наружу сестру, покорно послушавшуюся его. Такой была их последняя встреча, а Баки, как только девушка закрыла за собой дверь, со всей дури бросил вазу с завядшими цветами прямо ей вслед.       Сейчас за тот непростительный и ничтожный проступок он проклинал себя и ненавидел со всей немыслимой остервенелостью и отвращением. Сколько ни старайся, но эта злость и жгучее сожаление о содеянном его малышку Бекку никогда уже не вернут. А примириться с этой жестокой действительностью было совсем нелегко и входило в разряды чего-то крайне невозможного и сверхъестественного.       Её хорошо ощущавшееся им отсутствие в жизни пагубно повлияло на Барнса и сломило куда больше, чем потеря руки по плечо и неходячие ноги. Об этом знала только Нат, и то Баки ничего ей не рассказал подробно, а она лишь догадалась о настоящих причинах его скорби по какой-то сказанной им оборванной на полуслове фразе. «Психологи мне нахрен не нужны, не старайся казаться мне тут не пойми чёрт кем». Он просто поставил её перед очевидным фактом, как обычно особо перед ней не распинаясь: родителей не стало, когда он был ещё нескладным подростком, а сестра умерла юной и во цвете лет и сил, когда ему было всего каких-то неполных двадцать три. И точка. Больше этой болезненной темы они не касались.       Когда на настенных часах пробило ровно полвторого, Баки был почти на взводе и точно готов начать заново поедать себя болью утраты и бесчисленными потерями, но его излюбленное «развлечение» оборвали двое сомнительных на вид, коренастых, но крепких по телосложению латиноамериканцев, вовремя заявившихся в назначенные Барнсом срок и место.       — Хорхе Веласкес и Эдгар Гарсиа. Недолго мне пришлось вас ждать, — ни на шаг не сдвинувшись с места, утверждающе высказался Баки в темноту.       — Они самые, — подтвердил Гарсиа, пробуя осмотреться вокруг сквозь ночной мрак. — А квартира твоя напоминает обшарпанную конуру псины сутулой, крысы тут случаем ещё не развелись?       — Не включайте свет, не нужно привлекать излишнее внимание соседей, — пропустив то ли откровенное злорадство, то ли ехидную насмешку мимо ушей, Барнс продолжил сухо и монотонно вводить в курс дела. — Они наверняка уверены, что я сплю и гостей в такое позднее время не принимаю. Поэтому не будем тревожить их сон. А дверь заприте за собой, но тихо, не создавайте шум.       — И дверь-то вот-вот отвалится… — всё ещё придирался Гарсиа, теперь перейдя к рассматриванию полок с личными фотографиями Барнса, благо уличное освещение позволяло хоть что-то разглядеть. Эдгару осталось только провести пальцем по мебели, обнаружить на подушечке пыль и невольно цокнуть Баки прямо в лицо, что-то вроде: «Ай-ай-ай, какая грязнуля!» — А ты, видать, тот самый Барнс. Уилсон не говорил, что ты…       — Инвалид? — с ходу поймал его на слове Баки и нервно оскалился. — А это что-то меняет сейчас? Или, может, вас двоих вот это, — указав неживой, неприятно заскрипевшей пластинами рукой на ноги, недоумевающе обратился к гостям Баки, — настораживает?       — Amigo (1), нет ничего страшнее человека, оставшегося без возможности вести ту жизнь, что была бы по душе. Такие люди на многое способны, и ничто их не остановит, — Веласкес опередил Гарсиа и вежливо успокоил Барнса, обратившись к нему с явным мексиканским акцентом. — Поверь мне, я знаю, что говорю.       — Тогда приведите мне хотя бы один пример того, что я могу сейчас с вами сделать?       — Не ты, — тихо объяснился Веласкес, разглядывая своего своенравного партнёра-калеку по связывавшему их совместному грязному дельцу, — но кто-то, кому ты очень дорог и ещё полезен, может вступиться за тебя.       — Если речь сейчас идёт о Уилсоне, то сплюньте, — отмахнулся Баки. — Его не заботит моё жалкое существование и тем более нынешнее положение. Я просто хороший поставщик, не более того.       — Ну, посмотрим, — прохаживаясь по комнате, словно по свои личным хоромам — нагло и уверенно, подытожил Веласкес. — Тогда не будем ходить вокруг да около, и ты предоставишь нам товар? — дружелюбно улыбнулся мужчина. — Теперь-то он по праву принадлежит нам.       — Давайте начистоту, — если Барнс не перейдёт как всегда к солдатским нравоучениям и неуместным настояниям, это точно будет не он. — Вы прекрасно знаете, что у вас как такового права нет приобретать холодное оружие без разрешения власти штата.       — Неужели? — расстроено удивился Веласкес. — Также, как и у тебя, amigo, приобретать его для нас неизвестно каким путём.       — В отличие от вас, господа, у меня нет другого выбора. Кому, как ни тебе, не знать, когда нужны средства на лечение, на очередную операцию, на пачки дорогих лекарств, не имеющих конца и края. На всё пойдёшь ради всего этого. А не успеешь оглянуться — и ты уже соучастник какого-нибудь уголовного преступления, лишь бы добыть всё это легко и сразу — нелегальным путём. Их всегда не хватает, этих самых грёбаных, сука, средств, на чём и держится шаткое здоровье — и твоё, и моё, и близких нам людей, вот-вот готовое сорваться с волоска. Вот сейчас, Гарсиа, — Барнс перевёл своё внимание с одного собеседника на другого, — как поживает твоя hermana (2)?       — Я бы грохнул тебя на месте за то, что позволил упомянуть её своим грязным ртом, soldado (3), — со злостью огрызнулся Гарсиа, сверкнув вставными золотыми зубами, — но женщин, детей и калек я не трогаю. И не бью. Не в моей это прерогативе. Уилсон и обо мне проболтался очевидно, верно?       — Мне необходимо знать абсолютно всё о покупателях вроде таких, как вы. Не местных, без документов и когда-то носивших оранжевую униформу. Stoner 63 под столом, у крайней ножки с левой стороны от меня. Аккуратно вскройте паркет и достаньте оттуда брезентовый мешок.       Мужчины в сию же минуту заработали технично, оперативно и со знанием дела. За всем этим недолгим действием — как бандиты пользовались нужными инструментами, поддевали перочинным ножиком паркет и добывали из-под старого пола ценное «сокровище» — Баки наблюдал довольно безразлично и как-то отрешённо от всего происходившего, ощущая только как его вставная рука бесконтрольно вибрировала, перестав отвечать на мозговые импульсы. Владелец спокоен, а вот протез его почему-то нет.       — Расслабься и попроще лицо, ты не на троне сейчас, amigo, а в инвалидном кресле, — съязвил Гарсиа в очередной раз, с любопытством рассматривая штурмовую винтовку в своих руках, предварительно избавив её от мешка. — Оно теперь наше, Хорхе!       — Лови! — Веласкес бросил Барнсу нераспечатанные пачки зелёных купюр и заливисто рассмеялся вместе с другом, радостно переговариваясь с ним на своём. Сделка удалась.       — Здесь восемь тысяч из десяти положенных, — Баки мгновенно помрачнел, как только заметил недостающую сумму. — Зажали целые две…       — Барнс, no se ponga nervioso (4). Мне этот ценный товар нужен был ещё в прошлую субботу, а встретиться мы должны были в заброшенном цеху на окраине города, а не в самом центре, мать его, города. Пойми нас, por favor (5), я и мой подручный — не граждане этой грёбаной великой страны, где по-прежнему нас, latino, не любят и при любом удобном случае ещё сверху приплетут чьё-нибудь чужое нам чёрное дело и с радостью депортируют из страны пинком под зад. Мы очень рисковали, что заявились сюда, поэтому и срезали за предоставленные нам тобой неудобства. И Уилсон не дурак — он всё поймёт.       — Мне, как и Уилсону, глубоко насрать на ваши проблемы и оправдания, — слепая ярость мигом окатила Барнса, лихорадочно принявшегося сжимать неживую ладонь в неприятно поскрипывающий стальной кулак. А мясистая ладонь Гарсии тут же осторожно коснулась собственного ремня на брюках, где виднелось что-то сверкающее и металлическое. — Расплачивайтесь со мной как договаривались, живо и сейчас!       Её рука хоть и предательски дрожала, но крепко держала пистолет, дуло которого было направлено прямо в лоб одному из агрессивно настроенных мужчин. На того, кто вызывал меньше всего доверия и совсем не располагал к себе — Эдгара Гарсиа. Нат появилась из смежной комнаты неожиданно для всех присутствующих, кроме самого Баки, и двигалась мелкими и тихими шажками вперёд — по-кошачьи: она не отступала и стояла за спиной сидевшего в кресле Барнса, чувствуя его поддержку и невидимую руку у себя на плече. «Ты всегда была хороша, Джинджер, но сейчас — особенно, крошка. Так держать». Отвечать за себя и никому не давать в обиду научил её Баки, всецело взявшийся оберегать Нат и её семью.       — Так, мальчики, успокойтесь. Опустили свои ёбанные игрушки, медленно положили их на пол и руки за голову. Не вздумайте даже шевельнуться.       — На вашем месте я бы послушался её, — в кулак улыбнулся Баки, заметив сконфуженные рожи бандитов. — Она не в ладах с головой, и никогда не знаешь, что может выкинуть в любой момент.       — Вот и твоя напарница объявилась, — Веласкес похлопал во вспотевшие ладони и поощрительно кивнул Барнсу. — Я же чуял, что ты здесь будешь не один. Ты же сам ни на что не годен, раз бабу втянул в грязное дело. Слушай, без обид, но дело принципа, и мы не отступим…       — Сукины вы дети, или вы расплачиваетесь сейчас с Барнсом, или я снесу ваши немытые головы одним выстрелом и размажу остатки мозгов по стенке!       — Веласкес, Гарсиа, — спокойно начал Барнс, теперь действительно выглядевший хитрым и коварным мафиози. — Вы можете выйти отсюда невредимыми, чего я точно не обещаю. Мне и моей подруге абсолютно похрен на вас, а нам терять нечего. Тюремное заключение меня нисколько не пугает, если мне всё же придётся замарать о вас обоих руки. Ну, а насчёт Сэмюэля Уилсона… Да, за нами он дерьмо разгребать точно не станет, но вот руки свои испачкать ему ничего не стоит. Так что ты, Веласкес, и ты, особо не разговорчивый, но колкий на помойный язык Гарсиа, при любом раскладе — ходячие мертвецы из-за собственных же сраных, никому ненужных принципов. В жопу вас обоих, а мне в руки — оставшиеся две пачки. И расходимся друзьями, her-ma-nos (6).       — Две тысячи, cariño (7), ты получишь только в том случае, если эта рыжая невменяемая сучка опустит ствол и успокоится нахрен. Я же не целюсь ни в кого, — оживлённо развёл руками Гарсиа.       — Дорогая, действительно, опусти пистолет, не смущай наших шибко впечатлительных друзей. А ты, Гарсиа, будь добр, подойди ко мне поближе, мне есть, что тебе сказать. Да не бойся ты, я же не вооружён, — мужчина неуверенно пододвинулся вперёд и наклонился к лицу Барнса, моментально ощутив избыточную нагрузку на шейные позвонки. — Эдгар, ёбаный в рот, слушай сюда, ты, кусок ублюдочного дерьма, сейчас же извинись перед девушкой за то, что назвал её сукой. Иначе моргнуть не успеешь, как твоя шея хрустнет в моём кулаке.       — Amigo, успокой свою девочку, всё же хорошо, мы не враги, — замешкался Веласкес, бегающими глазами наблюдая за быстро происходящим недоразумением.       — Ещё раз назовёшь меня девочкой, — выпалила Нат, — лишишься самого главного у себя между ног.       — Ну же, выблядок, не испытывай моё терпение и проси прощения у неё… Живо! — вопил Баки, не контролируя механизмы навороченного протеза, функционировавшего само по себе.       — Бак, завязывай! Хватит уже, — взмолилась Нат, видя, как не на шутку перевозбудился Барнс и заигрался.       — Прости…       — Громче!       — Прости меня! — протяжно заскулил Гарсиа из последних сил, почти задыхаясь и теряя равновесие на пошатнувшихся ногах. Перед глазами его, слипавшимися и помутневшими, мелькал один лишь холодный серый взгляд ненасытного убийцы и белые стиснутые в ярости зубы.       — Барнс, угомонись, — беспокойно просила его Нат, готовая вот-вот стукнуть Барнса и утихомирить его, приведя уже в чувство неугомонного бывшего сержанта. — За стенами молодая семья с детьми…       — Так-то лучше, — пачка денег тут же подлетела к колёсам инвалидного кресла. А Барнс, всегда получавший своё и достигавший максимального уровня во всём и везде, был удовлетворён своей мизерной для него победой как никогда. — Убирайтесь отсюда! Оба! Сраные amigos, мать вашу!       — Полегчало тебе сейчас, выпустил пар?! — латиноамериканцы покинули квартиру быстро, скоро и, возможно, по пути ругаясь и покрывая их всех отборным матом на своём родном, что сейчас мало волновало Баки и Нат. Меньше, чем через минуту их след и вовсе простыл. — Что это за цирк ты устроил? — по-прежнему негодовала в край разволновавшаяся девушка, взмахивая над собственной головой незаряженным оружием.       — Достаточно было сказать «спасибо», но да ладно, и это сойдёт.       — Мне, Бак, не нужны были его вонючие извинения. Мне нужно было, чтобы вы перестали меряться длиной своих членов, закончили попросту базарить и разошлись кто-куда, каждый со своим! Мне важно, чтобы у тебя не было проблем, ни с кем и ни в чём. Понимаешь?       — Отрадно, что я ещё кого-то по-настоящему забочу, — похоже, Баки счастливо улыбнулся и слегка повеселел, но ненадолго. Нат в изумлении застыла на месте от увиденного преображения.       — Конечно, ты мне важен, придурок! Да ты мне жизнь спас, ещё раз напомнить, как?       Потащить Барнса с собой развеяться и тряхнуть стариной, как в былые годы, в стриптиз-клуб, было делом не из лёгких. Он всё пыхтел и брюзжал, отнекивался и подбирал нелепые оправдания, только бы остаться дома перед телевизором и не посещать с Уилсоном злачные бары. Бары, где исполнялись все самые грязные и необузданные фантазии всяких там мужланов-завсегдатаев, неотёсанных деревенщин и простых одиноких парней, которые вряд ли бы воплотили все свои сексуальные прихоти в реальной жизни. По неизвестным личным причинам они все как один чего-то сторонились, пугались и избегали обсудить интимные предпочтения со своими жёнами, невестами или подругами. Оттого и складывался некий парадокс: с любимой женщиной, принадлежавшей всецело тебе, родившей на свет детей и подарившей всю себя тебе одному, — близость с ней со временем переставала казаться чем-то диковинным, страстным и диким, а перерастала в нечто обыденное и привычное — в процесс запредельно скучный, пресный и монотонный. В то время как секс на стороне с нелюбимой и незнакомой особой казался куда более ярким, насыщенным и незабываемым. К объяснению, почему всё происходит именно так, найдутся несколько десяток доводов и причин, пока у семейной пары недоинтим этот окончательно не сойдёт на нет, и супружеская чета не расстанется.       На таких глупых, неверных и не ценящих своих женщин мужчинах-остолопах, Наташа Романова делала неплохие деньги, щеголяя вокруг шеста в одном вызывающем нижнем белье, каждый раз примеряя на себя всё новые и новые образы и вульгарные костюмы: наглой и распутной школьницы-отличницы, роковой искусительницы в красном облегающем платье из кожи и с плёткой в руках, Красной Шапочки, под коротким плащом которой ничего не было, кроме белого кружевного белья и чулок на застёжках, женщины-пожарного, что не охлаждала разгорячённых посетителей своими дерзкими танцами, а наоборот, распаляла публику и поджигала, доводя её снова и снова до немыслимого экстаза и бурных оваций.       Барнса в тот дивный вечер она заметила сразу: красавец с грустными серыми глазами, молодой, да и к тому же строго и осуждающе осматривавший её, не оставил девушку равнодушной к нему. Когда заиграла Like a River от Bishop Briggs, Наташа в образе горячей и современной русской женщины-шпионки ни разу не осмелилась оборвать с ним зрительного контакта, мысленно посвятив этот заводной танец, по сути принадлежавший всем присутствующим за столиками, одному ему: суровому, недовольному и по неизвестной причине огорчённому и помрачневшему. Он был каким-то другим и чем-то выделялся из всех остальных посетителей: Барнс не смотрел на неё, жадно облизываясь, вожделеюще и зрительно имея её во всех позах со страниц Камасутры. Напротив, он словно хотел схватить её за руку, спустить со сцены и забрать отсюда раз и навсегда, чтобы её нога больше никогда не ступала в это вонючее заведение для взрослых. На словах: Shut your mouth, baby, stand and deliver. Holy hands will they make me a sinner!** — Наташа грациозно спустилась с пьедестала, и только тогда она увидела Барнса в инвалидном кресле. Романова была первым в его жизни человеком, которого нисколько не смутило и не отпугнуло его неважное состояние, а напротив, она легко оседлала его сверху, продолжая соблазнительно покачивать бёдрами в такт музыке на его ногах.       — Красавчик, ты можешь прикоснуться ко мне, я позволяю, — замурлыкала Наташа ему на ухо, прислоняясь своим полуобнажённым телом к его, зажатому, напряжённому и не по-человечески стальному.       — Ты всем так говоришь, Джинджер? — Баки нежно заправил её вьющиеся рыжие локоны за ухо, обдавая горячим дыханием её кокетливое лицо, но не позволяя себе лапать девушку. Наташа растерялась впервые для себя: таких мужчин вроде него — чересчур правильных, уверенных, деликатных и — пусть потом она пожалеет, что позволила вырваться этой наивной и розовой мысли наружу — сексуальных и горячих, она не встречала за все эти три года, пока вынужденно отрабатывала здесь свои деньги.       — Джинджер? Правда? Так меня ещё никто не называл. Но ты можешь называть, как только пожелает твоё сердце. И нет, солдат, — Наташа коснулась его жетонов на груди и поднесла их к своим слегка распахнутым влажным от слюны губам, — не всем. Просто ты мне почему-то приглянулся. Не знаешь, почему?       — Ты проститутка? — Баки недовольно сдвинул брови к переносице и резко вынул солдатские жетоны из её пухлых ярко-накрашенных губ, облокотившись назад на откинутую им спинку сиденья от танцевавшей и развязно подпрыгивавшей на нём наездницы.       — Нет, я всего лишь обычная танцовщица без всяких каких-либо дополнительных настроек. С мужчинами за деньги не трахаюсь. Не отсасываю и не дрочу им. В какое бы дерьмище мне ни пришлось бы увязнуть, я всё ещё знаю себе цену, дорогой, — прошептала Наташа.       — Тогда, что ты здесь потеряла, Джинджер?       — Меня занесло сюда по семейным обстоятельствам. Маленькие дети, больные родственники, всех не прокормишь, понимаешь?       — Тебя заставляют делать это? — настойчиво допрашивал её Баки, словно жёсткий прокурор обвиняемого, покусывая собственные пересохшие губы.       — А тебя насильно сюда приволокли, значит? — Наташа нагло коснулась его широкой, мгновенно напрягшейся шеи со взбухшими венками, и зажала её грубо и больно, постепенно ослабевая «мёртвую» хватку. — Никто ни к чему меня не принуждает, мой хороший, — и продолжила спускаться пальцами от часто вздымающейся чуть волосатой груди всё ниже и ниже, пока рука девушки не дошла до слегка вставшего от нахлынувшего возбуждения члена, хорошо ощутимого сквозь джинсовые брюки. — Ещё будут вопросы?       — Перестань, — терпеливо попросил её Барнс, судорожно глотнув ставшей комом в горле слюны. Зрачки его мгновенно расширились и заполнили своей чернильной темнотой всю серость и прохладу его глаз, а ровно дышать становилось всё тяжелее и тяжелее. Волнующая музыка и крепкий алкоголь и здесь сыграли свою существенную роль, разом затуманив его помутневший взор и разум.       — Тебе же хорошо сейчас, не отрицай, — откровенно заигрывала с ним Наташа, словно та самая обворожительная, хищная и знойная Сантанико Пандемониум***, не переставая пританцовывать и ласкаться о его твёрдые как камень бёдра своими. В зале абсолютно все изголодавшиеся по публичному пореву мужчины требовали незамедлительного продолжения и скорой развязки. — Или будешь спорить со мной, красавчик?       — Джинджер… — голос его постепенно сходил на нет, пока Наташа ласково поглаживала его достоинство, — меня так никто… давно не касался и не ласкал… Это так охуенно, Джинджер, — прикрыв от удовольствия заслезившиеся от счастья глаза, Баки запрокинул голову назад, и Наташа оборвала нежный петтинг, не доведя посетителя до долгожданной разрядки.       — Я знаю, малыш, — нежно похлопав Баки по щеке, Наташа чмокнула его в распахнутые губы. — Но ты полегче, мы не увлекаемся здесь публичными утехами у всех на виду. Кто-то, может, и делает это за приличную сумму, но не я.       — Джинджер, постой… Для меня это впервые — ощутить себя полноценным мужчиной за столь долгое время. Спасибо тебе за это, — был не в себе Баки, весь поплывший и взбудораженный, готовый вот прямо сейчас ради рыжеволосой красотки пойти абсолютно на всё. Оттого он и неожиданно для себя так разоткровенничался с ней.       — Пожалуйста, — музыка, как назло, закончилась, танец — тоже, и Наташа спустилась с колен Барнса, пока мужчина поглядывал на неё снизу-вверх щенячьими глазками. — Просто запомни, мой дорогой: любая здравомыслящая девушка была бы только рада оттрахать тебя, пока бы ты не потерял связь со вселенной. У тебя больные ноги, но голова-то твоя на месте, и руки твои могут обнимать крепко и жарко, да ещё и член подаёт признаки жизни. Так что без шуток, солдат. Что бы тебе там ни успели наплести — знай, что ты далеко не безнадёжен и точно заслуживаешь любви и заботы, как и все остальные люди.       За всей этой весёлой и незаурядной сценкой Уилсон наблюдал втихаря у барной стойки, попивая пиво и задорно ухмыляясь. Эта патлатая заноза в заднице ещё сопротивлялась и ни в какую не собиралась сюда поразвлечься. Ну и тормоз, однако.       После своего яркого и запоминающегося выступления Наташа как всегда собиралась домой одна, когда на холодной январской улице её неожиданно остановил недорогой Шевроле и пересёк девушке дорогу.       — О, тот самый угрюмый красавчик. Соскучился по мне уже? А я вот свою подругу жду, — соврала Наташа. Никого она не ждала, а на автобус свой она явно не успела, вот и пришлось ей ждать, стоя прямо на морозе, следующий, прибудет который от силы через тридцать-сорок минут.       — Я — Баки Барнс, бывший военнослужащий, а сейчас обычный оружейник в салоне на одной из улиц Квинса. А это — Сэм Уилсон, мой единственный лучший друг и просто хороший человек. Тебе же, Джинджер, пора завязывать вилять попой перед толпой вонючих старпёров и алкоголиков. Я помогу тебе завязать с этим постыдным поприщем и обещаю помочь тебе содержать твоих детей и близких. Не бойся, даю тебе слово — домогаться тебя я не буду: я уважаю женщин, их желания и чувства. Посягать на них я не стану, в этом плане ты можешь рассчитывать на меня. Ну, а ты поможешь мне кое-как прожить мои нелёгкие годы не в одиночестве, за что я буду оплачивать твою помощь мне. Согласна?       — Так куда мне подвезти вас, мисс? — улыбнулся Уилсон.       На тот момент после таких многообещающих слов, молодая и ещё не совсем опытная, окоченевшая от промозглой погоды девушка без всяких сомнений и мельтешения согласилась сесть в машину Уилсона и устроиться рядом со своим рыцарем-спасителем Барнсом, над головой которого точно должен был засветиться священный нимб. И в ту ночь Наташа не прогадала с выбором, ведь она мало когда ошибалась: она заботилась о Баки, а Баки, как он и прежде обещал — о ней, помогая финансово растить её десятилетнюю дочь Елену.       — Я так устал, Джинджер, мне сейчас некогда грызться с тобой по пустякам. Давай уже завтра. Как ненавидящая друг друга супружеская пара, но тем не менее стоящая за друг друга горой. Согласна?       — Ты неисправим, — покачала головой Нат, выслеживая через окно уезжавших на собственном фургоне бандитов-латиноамериканцев. — Они оба уехали. Пойдём-ка, Сержант-Отважное-Сердце, я уложу тебя в постель.       Она разула его, сняв с него модные сапоги с металлическими заклёпками как у Майкла Джексона: тапочки к его экстравагантному стилю вовсе не пошли бы, притом мужчина ходить не мог, поэтому не испачкал бы пол грязевыми ошмётками, если бы и очень этого захотел. Быстро разобравшись со всей его одеждой, Нат бросила её в корзину для стирки и ногой отодвинула её в сторону от себя к ближайшей стенке. Полностью обнажённым Барнса Нат видела не в первый раз, оттого она разучилась смущаться, не к месту краснеть и переводить взгляд от голого мужского тела — такова теперь была её работа. Переодев его и слегка расчесав спутанные волосы, перед этим распустив тугой пучок у самого затылка, Нат бережно уложила в кровать мужчину, принявшегося помогать ей, а не бездействовать, словно тухлый кусок мяса. Он сам опёрся руками о постель и кое-как лёг набок, потащив за собой своими же руками не слушавшиеся его ноги, а Нат устроила Барнса на кровати так, как ему должно было быть удобно — на спину, и накрыла его одеялом.       — Джинджер, ты помнишь, я как-то рассказал тебе о семье погибшего солдата, про того, что спас меня? Как я так и не собрался духом и не навестил его семью, хотя предварительно выяснил, где они живут, — перед сном вдруг вспомнил Баки и остановил Нат за руку, уговорив её присесть рядом ненадолго. — Не знал, как посмотреть им в глаза и какие именно подобрать слова, оттого и соскочил. Сопляк.       — Да, разумеется, помню, — убедила его Нат. — Это то немногое, что ты мне говорил, естественно, я не забуду.       — Тот мальчик объявился, Джинджер, — неожиданно для неё и для себя самого же Барнс засиял. — Его повзрослевший сын. Светлый такой, худенький, немного пугливый и зажатый, а иногда такой бесячий и напористый. Одного подзатыльника влепить мало. Что ж, не поверишь, я встретил его.       — Погоди, — задумалась Нат. — А когда это ты успел увидеться с ним? Где?       — Не я его нашёл, Джинджер, всё наоборот. Это он — меня. Этот пронырливый мальчишка, сующий везде свой нос, сам вышел на мой след.