Пошел ты

Время неумолимо движется вперед, совершенно не заботясь о том, успевают люди за ним или нет. Ничего ужасного не случилось. Юлик продолжал существовать. Пусть ему вырвали сердце и размазали по асфальту, пускай теперь в душе огромная черная дыра, наглухо залитая кровью, пускай собраться по кусочкам уже не получается… Нужно продолжать жить. Для чего? Юлик не знал. Ради себя? Ради мамы? Никиты? Ради того, чтобы просто быть? Последний день декабря подкрался незаметно, завершая этот отвратительный год, сминая его словно ненужный лист и выбрасывая в следующий, ведь следующий год будет таким же. Ничего не поменяется. Онешко снова вступает в новый год с мыслями о суициде, с мыслями о полной своей бесполезности и ненужности, с мыслями о собственной дефектности. Он просто устал. Ему надоело бороться с действительностью, надоело натягивать улыбку каждый гребаный раз, когда он не один, надоело врать и шутить. Ему надоело жить в своей оболочке. Он ненавидит себя, свое лицо, свои чувства, душу… Юлик хочет убить себя за то, что вновь доверился. Разве можно было надеяться на то, что человек, который все время только и делал, что причинял боль, изменится? Глупо было позволять ему вторгаться в свою жизнь: обнимать, шутить, целовать. Каждый раз воспоминания той ночи обжигали душу будто кнут. Перед глазами до сих пор стоял тот дворик, морозная ночь и Руслан. Его теплые руки, мягкие губы, добрые глаза, приятная улыбка… — Руслан, — негромко произнес Юлик, стараясь догнать быстро идущего по улице парня. — Прошу тебя, давай поговорим. Тушенцов быстрым шагом удалялся, игнорируя просьбу подростка. После дня рождения они так и не разговаривали, потому что Руслан старательно избегал встреч с младшим. — Отвали, Онешко, — огрызнулся Тушенцов и сильнее натянул капюшон на голову, стараясь скрыться от слишком проницательного взгляда подростка. — Руслан, — вновь умоляюще произнес Юлик, слегка дотрагиваясь до плеча Тушенцова. Последний от прикосновения резко останавливается, хватая Онешко за руку и впечатывая в ближайшую стену. Резкий удар затылком о кирпичный дом приводит Юлика в чувство, отрезвляя и снимая пелену влюбленности с глаз. Перед ним стоит человек, которому наплевать. Которому абсолютно безразличны чужие чувства и эмоции. Онешко сдавленно шипит, чувствуя нарастающую боль в районе запястья и пульсирующую в висках. — Еще хоть раз подойдешь ко мне — я тебе что-нибудь сломаю, — выплевывает Руслан, после чего отпускает кисть Юлика, продолжая свой путь, вновь оставляя подростка одного. Юлик помогает маме накрывать на стол, ведь до полуночи остается всего-то каких-то пару часов. Отчим тоже чем-то занят, стараясь помочь своей любимой женщине, но в основном просто путается под ногами. Руслан ушел тусить с друзьями, поэтому, скорее всего, в ближайшие дни просто не появится дома. Наверное, так даже легче. Онешко снова натягивает улыбку, словно все прекрасно. Он ведь так ждет бой курантов. У него ведь потрясающее настроение. Он в ожидании чуда. Это наглая ложь. Маска радости настолько въелась в кожные покровы, что снять ее уже не получается. Только если содрать до мяса, разорвать в клочья, обнажая всю боль, что накопилась в сердце маленького человека. Синяки на запястье до сих пор не сошли, постоянно будоража в памяти тот момент, когда они были оставлены. Юлик сидит за столом, смотрит на счастливых маму с отчимом и хочет удавиться прямо здесь. А ведь они правда влюблены. Наверное, Онешко даже завидует этому. Они не боятся показывать свои чувства. Они любимы друг другом, и ведь это здорово. Что может быть приятнее того, когда тебя обнимают и целуют с нежностью, шепчут слова о любви? Он рассуждает как маленькая девочка. Плевать. Больно. Юлик не знает, почему его отвергли. Он не понимает, почему должен расплачиваться за чужие ошибки. Руслан ведь сам пошел на примирение, он ведь сам нарушал личное пространство, он ведь поцеловал… Неужели это ничего не значит? — Юлик, — мама нежно позвала сына, стараясь вывести того из задумчивого состояния. — Я действительно рада, что ты принял Лешу в нашу семью. Я понимаю, как было трудно, но… — она расплакалась, аккуратно смахивая слезы с лица. — Я рада, что мы стали семьей. Юлику всегда было больно видеть, как плачет мама. Сердце предательски сжалось в груди. Онешко одним движением приблизился к женщине и нежно обнял ее, стараясь поддержать. — Все хорошо, мам. Я тоже рад, что у нас снова целая семья, — соврал Юлик для того, чтобы успокоить женщину. Он скучает по отцу. По настоящему отцу, который всегда дарил подарки на новый год, который любил и поддерживал, который создавал ту уютную атмосферу в доме, которой нет уже давно. Юлик не хочет жить в этой семье. Он не хочет быть частью этой ячейки общества. Его мама месяц назад стала Тушенцовой. Онешко, узнав об этом, почувствовал себя преданным и оставленным, будто кто-то старается стереть единственное, что ему осталось — воспоминания о папе. Тогда он заперся в комнате. Он заплакал от безысходности, от обиды, от боли, разрывавшей его сердце. И ведь тогда, когда ему было плохо, пришел Руслан. Он обнял всхлипывающего Юлика и просто просидел так с ним очень долгое время, тихо нашептывая слова поддержки и мягко поглаживая его по спине. Как человек, способный на такие нежности, может оказаться моральным уродом? Полночь. Все с трепетом слушают речь президента. Бой курантов. Мама радостно выкрикивает «с новым годом», после чего отчим взрывает бутылку шампанского. Юлик сдавленно улыбается, протягивая фужер. Он хочет выпить, надеясь, что алкоголь заглушит его душевные терзания. Под общие радостные возгласы и гимн, звучащий на главном канале страны, Онешко разбивается на части, чувствуя себя самой ненужной ячейкой общества. Как приятно было бы умереть в Новогоднюю ночь под салюты и общее веселье. Просто вздернуться на потолке, думая, что все эти фейерверки посвящены твоей смерти. Было бы очень иронично. Юлик ухмыляется своим мыслям и залпом выпивает бокал.

***

Время уже около 5 часов утра. За окном занимается рассвет, пробуждая природу, вступающую в новый год. Так интересно, но ведь для природы нет понятия новый или прошлый год. Она не перестает существовать, не меняется с годами, ей все безразлично. Разве это не прелесть? Юлик все еще не спит, скучающе листая ленту инстаграмма. Многие его знакомые сейчас где-то зависают, наслаждаются жизнью, ну или просто делают вид, что им обосраться как нравится. Руслан тоже выкладывал истории, где он в клубе с Даней и какими-то девчонками, которые жмутся к нему, практически трахая его прямо на глазах у всех. Юлику горько и смешно. Почему-то после того поцелуя тяжело поверить в то, что Руслан сама натуральность. Чушь это все. Не может человек, с таким желанием целовавший парня, хотеть девчонок. Онешко уже в сотый раз пересматривал эти истории, замечая, что Руслану действительно весело. Он улыбается, шутит, пьет… Ему хорошо и без Юлика, разве это не прекрасно? Поток бесконечно жизнерадостных мыслей нарушает щелчок входной двери. Онешко не придает этому особого значения. Возможно, вернулись родители, которые часа два назад пошли к соседям праздновать дальше. Громкий стук ключей о тумбочку, сильное шуршание и тихий мат натолкнули на мысль, что это вовсе не отчим с мамой. Сердце Юлика пропустило громкий удар и остановилось, когда он понял, что это вернулся Руслан. Мертвым взглядом уставившись в телефон и стараясь не издавать лишних звуков, Онешко сидел на кровати, не смея шелохнуться. Он снова боялся. Но почему? Синяки на запястье вновь заныли, как бы намекая, почему страх сейчас действительно уместен. Шаг. Еще один шаг. Юлик молился, чтобы Тушенцов ушел к себе в комнату спать. Меньше всего хотелось вступать с ним сейчас в интеллектуальный диалог или получать тумаков. Дверь резко открывается, заставляя Онешко перестать дышать. На пороге стоит Руслан, явно не в самом лучшем расположении духа. Он тяжело дышит, глаза красные, а руки дрожат так, словно Тушенцов под чем-то. Юлику становится жутко, ведь Руслан сейчас не похож на вменяемого человека. Неужели он правда под наркотиками? — Ты что, накидался? — спросил Юлик, пребывая в шоке от представшей картины. Руслан оскалился, продолжая невидящим взглядом изучать Онешко. Нет, он не был под наркотиками. Он просто выпил столько, что даже не сможет посчитать. Даня старательно вливал в друга все, что было в этом мерзком клубе, в том числе подсовывал ему девчонок, которые, к слову, были очень даже ничего. — Знаешь, ты сейчас не в том положении, чтобы так шутить, — почти шепотом произнес Руслан и стал медленно приближаться. — Какая странная штука, — Тушенцов задумался, изображая на своем лице мечтательное выражение, — жизнь. Вот она идет своим чередом, совершенно спокойно, как и полагается жизни, а потом раз, — Руслан выкрикнул последнее слово, чем напугал итак вжавшегося в стену Юлика. — Новая семья, новый дом, новый… брат. Самое смешное, что тебя никто не спрашивает — хочешь ты этого или нет, нужны ли тебе перемены в жизни, — Руслан уже стоял почти вплотную к кровати, на которой белый словно снег сидел Онешко. — И ты просто сидишь и думаешь. Лучше бы этого никогда не было, — зло выплюнул Руслан и снова схватил Юлика за и так больное запястье, поднимая того с кровати. Онешко подскочил, шипя от боли, пытаясь вызволить свою руку из цепкой хватки, но Руслан держал крепко, кажется, наслаждаясь чужими страданиями. — Отпусти, — взмолился Юлик, подняв виноватый взгляд. — Нашей Юльке больно? — издеваясь, произнес Тушенцов, сжав руку еще сильнее. — Может, я и хочу, чтобы тебе было больно, жалкий педик? Руслан резко пихнул Онешко коленом в живот, от чего тот согнулся пополам, переставая дышать. Тело скрутило от удара, выбивая из Юлика болезненный вскрик. Слезы подступали к глазам, готовые вот-вот вылиться ручьем от боли, от обиды, от предательства. Онешко почувствовал еще один удар по спине и упал на колени. Руслан что-то говорил там, над бедным Юликом, но тот его не слышал. В ушах звенело, а перед глазами была серая дымка. Боль. Руслан резко схватил Онешко за волосы, заставляя посмотреть того прямо в глаза. Тушенцова заметно потряхивало, а глаза покраснели еще сильнее, совершенно превращая его в безумца. Удар. Щека начинает сильно гореть, а голова опускается на плечо. Юлик плачет, он больше не может терпеть. Почему из всех людей на планете он живет именно с ним? Почему влюбился именно в него? Почему доверился, совершенно не думая о последствиях? — Знаешь, не я поцеловал тебя в том гребаном клубе, — собрав всю волю в кулак, выкрикнул Онешко, борясь с выступившими слезами и накатывающей истерикой. Сердце бьется словно сумасшедшее, вгрызаясь в кости адской болью. Юлик смотрит в глаза Руслану, чувствуя его руку в своих волосах, чувствуя, с какой силой он оттягивает их назад. Тушенцова ломает. Он пьян, он хочет делать больно. Он снова похож на свою мать, снова ему приятно от чужих страданий. Онешко не дает отпор, не пытается врезать в ответ, убежать, высвободиться. Он просто сидит на коленях, крепко сжимает зубы и смотрит в душу. Руслана начинает трясти от этого взгляда, становится стыдно, будто его раздели на публику, будто оголили до безобразия. — Я ненавижу тебя, — почти истерично шипит Руслан и отпускает волосы Юлика, быстрым шагом выбегая из комнаты. Онешко слышит, как закрылась дверь. Он падает на пол, захлебываясь в рыданиях, хватаясь за горло в попытке задушить себя, разорвать кожу на шее, умереть от потери крови. Слезы душат, а в голове набатом звенят мысли о том, что он никому не нужен, что его снова оставили, разбили, раскрошили на мелкие кусочки. Юлик не понимает, чем заслужил такое отношение. Ему больно, одиноко, холодно… Наверное, смерть и станет подарком на праздник. Кое-как Онешко поднимается на ноги, содрогаясь в истерике. Дрожащими руками он находит бутылек с валерьянкой на полке и, совершенно не задумываясь о последствиях, жадно выпивает его полностью. Язык и горло обжигает горький вкус травы, а разум моментально покидает тело. Проходит уже около минуты или двух, но легче не становится. Юлик то ли смеется, то ли плачет, шепча себе под нос что-то о смерти. Он медленно оседает на пол, разжимая ладошку. Баночка со звоном разбивается, но Онешко не слышит это. Он почти лежа доползает до кухни, не обращая внимания ни на что. Руслан сразу же ушел из дома, но Юлику было плевать на это. Снова сделав усилие над собой, подросток поднялся на ноги и стал искать в аптечке успокоительные. Найдя какие-то таблетки, он стал закидывать их в себя, глотая на сухую, обдирая ими горло и убивая организм. Он не думает о том, что ими можно сжечь внутренние органы, что его потом могут не откачать. Какое кому дело до бесполезного подростка, который может только ныть, доверять и вызывать жалость? Юлику было тошно от себя. Он жевал таблетки, беззвучно крича в пустоту. Истерика отступает буквально в течение минуты, а на ее место приходит жуткая усталость, давящая на веки. Онешко падает на пол, обхватывая руками коленки и прижимая их к себе. Юлик надеется, что умрет от такой дозы всякой дряни. Он закрывает глаза. Наступает давящая тишина.