Трудности совместной жизни

      На дворе была середина довольно напряжённой недели. По городу пошёл гулять какой-то абсолютно сбрендивший от кончающейся весны маньяк и загрузил несчастных военных огромным количеством работы. Когда военная полиция не справилась с этим делом, а количество жертв перевалило за семь (это известных), дело передали команде Мустанга. Он ведь ещё на Востоке прославился своей почти что стопроцентной раскрываемостью даже самых запутанных дел. Сам генерал старался не раскрывать общественности и коллегам, что в половине случаев негодяев чисто случайно, в ходе поисков философского камня, ловили братья Элрики.       В общем-то, суть в том, что данное дело загрузило ленивого мужчину прочно и надолго, настолько, что работу приходилось брать даже домой. Потому вечер вышел совсем для их пары не типичный: обычно их можно было заметить за разговором или в постели, а не за чтением и изучением бумаг перед камином в гостиной. Эдвард понимал причину такого положения дел, но успокоиться никак не мог. В голове днём всплыл один абсолютно случайный и нелепый вопрос, а покинуть замученную блондинистую голову отказался. Юноша уже весь извёлся, а тут как назло Мустанга нагрузили работой сверх меры. Помявшись для приличия ещё несколько минут, Элрик решил, что подождёт с вопросом хотя бы до завтра. Но в итоге сдался через жалких полчаса:       — Рой, — позвал он куда тише, чем обычно. — Можно задать вопрос?       — Это может подождать немного? — даже не отрываясь от бумаг, спрашивает мужчина и перелистывает страницу очередного отчёта.       — Да, конечно, — легко соглашается юноша и усилием воли заставляет себя сосредоточиться на книге перед ним. Это были какие-то исследования старого алхимика, погибшего пару лет назад. Но они определённо стоили внимания и затрагивали темы, живо интересующие юного гения. Вот только слова отчаянно не складывались в осмысленные предложения и общий смысл описанного искусно уходил от старшего из братьев Элриков.       — Я так не могу, — выдыхает вдруг мужчина, спустя жалких десять минут. Эдвард, от резко разрушившейся тишины, неловко вздрогнул и перевёл удивлённый взгляд на солдата. — Что ты хотел спросить?       — Я же сказал, что это подождёт, — тянет юноша, не меняя положения и продолжая лежать на пушистом ковре перед камином с книжкой в руках.       — Но тебя мучает этот вопрос, — замечает Мустанг, откладывая бумаги на тумбочку рядом с креслом, в котором он и расположился. — А я так не могу.       — В смысле?       — Мне неприятно, что приходится задвигать тебя в сторону из-за работы, — спокойно, как само собой разумеющееся, отвечает мужчина и устало трёт переносицу. — Ты куда важнее работы.       — Почему? — Эдвард очень старается, чтобы его голос не дрогнул и никак не выдал его, а в глубине души тлеет укор вины, сам он часто игнорировал любовника, сосредотачиваясь на собственных исследованиях.       — Ты серьёзно? — Мустанг смотрит на него с лёгкой насмешкой, но в ответ ловит выжидающий взгляд. — Видимо серьёзно, — качает он головой и снова вздыхает. Кажется, это несколько расстраивает его, и Эдвард не может понять почему. — Так что ты хотел спросить? — мужчина чуть заметно улыбается и откидывается назад в кресле. Юноша мнётся ещё добрую минуту.       — Почему я? — спрашивает он, наконец, внимательно смотря в черные глаза. Весь этот разговор обещает быть жутко смущающим, но Элрик проявляет всю свою выдержку и остаётся совершенно спокойным. Он почти привык к этим отношениям, так что и краснеть каждый раз почти отучился.       — В смысле? — на лице солдата явно читается непонимание.       — Почему я? — повторяет блондин, все-таки закрывая ненужную сейчас книгу и принимая сидячее положение. — Ты красив…       — Красив? — Мустанг не может отказать себе в удовольствии подколоть любовника, хотя уже догадывается, куда ветер подул.       — Объективно говоря да, — не позволяя сбить себя с толку, кивает Элрик и чуть-чуть гордится собой. Он всё-таки перерос нелепое беспричинное смущение. — Успешен, в тридцать получить звание генерала, не каждому дано, — продолжает блондин. — Богат. Ты был чертовски популярен у женщин, но в итоге встречаешься со мной. Почему?       — Все они были пустышками, — легко отвечает Мустанг, сказать по правде, он давно ждал этого разговора. Он зрел ровно с тех пор, как они начали жить вместе, даже если второй его участник и не понимал этого все это время. Им с некоторым усилием удалось преодолеть барьер имён, так что вопрос неуверенности Эдварда в отношениях и собственных чувствах должен был быть поставлен вот-вот. Мустанг хорошо это понимал. — Иди сюда, — просит он.       — Не хочу.       — Хорошо, — быстро сдаётся мужчина и сам спускается с кресла, оказываясь лицом к лицу с юным любовником. Между ними всего двадцать сантиметров, не больше, потому сократить такое расстояние проще простого, особенно когда Элрик почти не сопротивляется. Уже через несколько секунд брюнет сидит на полу, опираясь спиной о кресло, а на его коленях восседает несколько недовольный таким положением дел юноша. — Так намного лучше, — улыбается Мустанг и сцепляет руки на пояснице своего личного счастья.       — Не поверю, что все они такими были, — вполне резонно замечает Эдвард.       — Ты прав, — лёгкий кивок. — До тебя у меня были вроде как серьёзные отношения с двумя женщинами.       — Вроде как? — ирония, так и сквозит в голосе, а тонкая бровь вздымается вверх.       — Вроде как, — вновь кивок. — Сейчас я понимаю, что серьёзными они не были, хотя и длились довольно продолжительное время.       — Сколько же?       — С первой около года, со второй около полутора лет. Для меня это много, — Мустанг спокоен и серьёзен. — Но между тобой и ними есть одно огромное различие.       — Какое же? — Эдвард все-таки сдаётся, тяжело вздохнув, обвивает шею мужчины руками и устраивается в горячих объятиях поудобнее.       — Я не любил ни одну из них, — уверенностью в голосе Мустанга можно двигать горы.       — Откуда такая уверенность?       — Потому что я знаю, что чувствовал к ним, и что чувствую к тебе, — лёгкая усмешка всё-таки касается тонких губ.       — И все же? — Эдвард, кажется, действительно хочет понять.       — Что именно ты хочешь спросить? — брюнет улыбается и сжимает объятия чуть крепче.       — Почему ты решил, что твои чувства к ним не были любовью? Почему ты решил, что твои чувства ко мне это любовь? Ты жил с ними не меньше года, а со мной только пару месяцев.       — Верное замечание, — согласно кивает мужчина и позволяет себе легко улыбнуться. — Но с ними всё не так, как с тобой. Не перебивай, — просит он, когда замечает, что Эдвард вновь хочет что-то сказать. — Во-первых, ни разу за всю нашу даже совместную жизнь мне не хотелось сказать ни одной из них, что я люблю их. С тобой меня распирает от желания говорить об этом почти каждую секунду. Во-вторых, их проблемы, желания, и прочее меня никогда по-настоящему не трогали. Я не следил за их предпочтениями. Мне было всё равно на их жалобы и просьбы, например, о смене квартиры, даже когда они грозили мне расставанием, меня это не задевало. Старые привычки мне были дороже. С тобой же все иначе, не так ли? Стоило встать вопросу о необходимости смены места жительства, я звонил знакомому риэлтору уже утром следующего дня. Стоило мне понять, что у тебя на самом деле аллергия на молоко, я сразу почти отказался от него в блюдах, хотя всю сознательную жизнь ел и любил только их.       — И вот теперь мне стало не по себе, — честно признается юноша.       — Эй, я не обвиняю тебя в этом, — тут же спешит исправиться Мустанг. — Этим я пытаюсь сказать, что ты стоишь этого, что мне хочется меняться ради тебя. Понимаешь? Что если это ради тебя, то мне всё равно, если придётся перекроить всю свою жизнь. К тому же чисто формально моим чувствам к тебе больше, чем я встречался с ними обеими вместе взятыми.       — В смысле? — искренне удивляется Элрик и чуть меняет положение, зарываясь длинными пальцами в короткие черные волосы на затылке.       — Ну, ты помнишь, что я впервые признался тебе в своих чувствах, после Обещанного Дня? — мужчина улыбается легко и непринуждённо, словно не о чём-то невероятно смущающем и личном рассказывает.       — Это было два года назад, — напоминает Элрик, чуть хмурясь.       — Верно, свои чувства я осознал, когда Шрам тебе руку впервые раскурочил, — Мустанг пожимает плечами.       — О-ого, — Эдвард не знает, что ему на это ответить. — Ты не говорил.       — Случая подходящего не было, да и ты не спрашивал.       — Но ты менялся не только ради меня, — продолжая прерванную ранее тему, вновь говорит Эдвард. — А как же, например, Майор Хоукай?       — А при чём тут она? — Мустанга действительно удивляет данный вопрос.       — Брось, только слепой не увидит, что она любит тебя, а меня она теперь откровенно недолюбливает, — Элрик кривит смешное выражение лица и вздыхает.       — Она тебя недолюбливает?       — Слушай, может, философский камень, которым тебе зрение вернули, был с дефектом, а? — Эдвард на мгновение на полном серьёзе собирается отвезти любовника к окулисту или мозгоправу.       — Тебя это напрягает? — вполне резонно спрашивает мужчина.       — Не переводи тему, — недовольно бурчит юноша. — Ты ведь тоже её любишь, так почему не она?       — Во-первых, я люблю её иначе, — начинает Мустанг, все ещё переваривая мысль об отношении лучшей подруги к любимому. — Она мне скорее, как сестра. В моей любви к ней и тебе нет ничего общего. Во-вторых, я никогда не рассматривал её в Этом плане и не собираюсь. В-третьих, тебя это напрягает?       — Нет.       — Или ты ревнуешь? — избавиться от усмешки мужчине удаётся только тогда, когда длинные пальцы с силой начинают оттягивать его волосы назад.       — Я солгу, если скажу, что меня не напрягает количество женщин, которое всегда тебя окружает, — Эдвард решил быть полностью откровенным. Это ведь именно он хотел получить ответы на все свои вопросы и, наконец, полностью разобраться в самом себе. — И непонимание, почему при всем этом выборе, ты встречаешься именно со мной.       — Учитывая моё прошлое бабника, я вполне понимаю твои опасения, — кивает на его слова Мустанг. — Но, Эдвард, я люблю тебя, понимаешь? Именно тебя, а никого-то из них и даже не Хоукай. Я буду повторять это столько раз, сколько тебе потребуется, чтобы поверить мне. А до тех пор могу лишь пообещать, что точно не предам тебя. Тебе не кажется, что добиваться кого-то два года, а потом пойти и изменить с первой встречной просто глупо?       — Хорошо, что ты это понимаешь, — Элрик фыркает и усмехается.       — Я люблю тебя, — снова повторяет мужчина. — За твои достоинства и за твои недостатки. Я люблю тебя. Понимаешь? И я хочу, чтобы ты был счастлив. Поэтому просто пообещай мне одну вещь.       — Какую?       — Если однажды ты поймёшь, что встречаешься со мной из жалости или ещё чего-то подобного, если поймёшь, что не любишь меня и не сможешь полюбить, то просто порви со мной, не мучай себя отношениями, в которых не будешь счастлив, хорошо? — улыбка у Мустанга несколько грустная и усталая, но очень искренняя, и Эдвард не находит, что сказать, лишь обещает подумать и прижимается ближе, пряча лицо в основании чужой шеи.

***

      — Доброе утро, — сонно бурчит блондин, вваливаясь в кухню в помятой рубашке, с прищуренными глазами и обветрившимися губами, прикосновение которых к виску приятно щекочет. На часах шесть утра, и только поднимающееся из-за горизонта солнце.       — Доброе, — несколько оторопело здоровается мужчина, внимательно рассматривая местного совёнка. — Я разбудил тебя? — нахмурившись, спрашивает он. — До выхода осталось ещё минут двадцать, полежать с тобой пока не уснёшь?       — Нет, — качает головой юноша и падает за стол, устраивая голову на столешнице. — Поеду в Ризенбург.       — З-зачем? — Мустангу не удается скрыть дрожи в голосе и вопрос получается сиплым и неуклюжим. Элрик лишь протяжно зевает и поворачивается на стуле, вытягивая ноги: живую и стальную. Пальцы на живой быстро шевелятся, а на металлической остаются на месте. — И что это значит?       — Не могу пошевелить пальцами на протезе, — спокойно поясняет он. — Обнаружил вчера, когда собирался ложиться. Хочу добраться до Ризенбурга до того, как откажет вся нога. А ты, о чём подумал?       — Ни о чём, — делая слишком большой глоток кофе, спешно отвечает мужчина.       — О том, что я решил последовать твоему совету и бросить тебя? — Эдвард опасно щурится, а Мустанг лишь пожимает плечами, мол очень на то было похоже. — Успокойся, починят ногу и вернусь.       — Рад слышать, — выдыхает мужчина и поднимается. — Я пришлю к тебе Хавока через час, ближайший поезд ведь через полтора?       — Не надо, сам доберусь, — машет на любовника рукой юноша и забирает себе чужую кружку с недопитым кофе.       — А если нога откажет еще здесь? Машину аккурат до Ризенбурга не организую, и отправлять тебя не с кем, — резонно замечает мужчина.       — Справедливо, — соглашается Элрик, проглатывая комментарий о костылях. Их ещё поди найди в экстренной ситуации, а брать их из дома (парочка всегда лежала в кладовой или на антресоли) не было никакого желания. Он же не инвалид в конце концов. — Хорошо.       — Значит, договорились, — кивает Мустанг и, бросив что-то о том, что ему на работу нужно собираться, покинул территорию кухни. Эдвард перехватил его пятнадцать минут спустя уже у входных дверей. — Уверен, что тебе стоит лишний раз ходить? — настороженно интересуется мужчина, поправляя заправленные в сапоги брюки.       — Совсем инвалида из меня не делай, — почти обиженно бросает юноша и тут же набирает в грудь побольше воздуха. — Рой, — зовёт он.       — Что? Я уже опаздываю на самом деле.       — Я люблю тебя, — к своей чести Эдварду удаётся сохранить спокойный и ровный голос. Это его первое признание. А вот мужчина спокойствия сохранить не смог. Уже секундой позднее Элрик впечатывается в стену, к которой его прижимает родное тело, а его губы сминаются требовательным почти властным поцелуем. Мустанг не может остановиться, прижимаясь к своему личному счастью все сильнее, одной рукой обнимая за талию, а вторую запуская в длинные шёлковые волосы, он настойчиво целует, врываясь языком в чужой рот и жадно его исследуя. — П-подожди, — Эдварду стоит огромных усилий заставить себя отстраниться. Мустангу не нравится идея оторваться от тонких губ, но пульсирующая жилка на шее привлекает внимание ещё больше. — Не разукрашивай меня аккурат перед поездкой, — просьба получается тихой, отчаянно тонущей в глубоком стоне. Острое колено с силой раздвигает его ноги, надавливая на ощутимое возбуждение в домашних штанах. Он возбудился от одного несчастного поцелуя. — Рой!       — Тебе следовало подумать о времени, когда ты решил делать такие признания, — хрипло парирует мужчина и ловкими движениями стаскивает совершенно лишние сейчас для блондина предметы одежды.       — Послушай, — просит юноша, но тут же давится стоном. Мустанг решил не размениваться на излюбленные ласки и сразу вобрал возбуждённый член ровно наполовину. — Черт! — ругается Элрик, цепляясь за широкие плечи. Мужчина усмехается и вбирает плоть ещё глубже, широко мазнув по ней языком, после приподнимается и начинает неспешно посасывать головку, с наслаждением слушая глубокие громкие стоны.       — Я мечтал об этих словах три года, — хрипло сообщает он, отрываясь от своего занятия и спешно облизывая пальцы, собственно возбуждение болезненно ноет в штанах. — Неужели ты, правда, думал, что я не наброшусь на тебя, как только ты их скажешь? Повернись.       Элрик послушно поворачивается, выпутываясь из упавших на пол штанов, и чуть прогибается в спине. Волосы золотым водопадом рассыпаются по плечам и спине, а затуманенные желанием глаза смотрят на мужчину лукаво исподлобья.       — Черт! — ругается Мустанг и вводит в тугое колечко мышц сразу два пальца, носом зарываясь в золотое море на затылке и оставляя засос у самого основания шеи.       — Быстрее, — требует юноша, прогибаясь сильнее и прижимаясь задницей к паху любовника. Мустанг снова ругается и, спешно расстегнув ремень и приспустив форменные брюки, входит одним резким движением, заставив юношу под ним протяжно застонать и выгнуться. — Двигайся, — почти жалобно просит Элрик, едва ли не всхлипывая. Толчки выходят рваными, быстрыми, почти жёсткими. — Рой!       — Не испытывай меня, — хрипло напополам со стоном тянет мужчина, выходит из податливого тела, разворачивая любовника к себе лицом и тут же приподнимая его, заставляя сомкнуть ноги на пояснице, входит обратно. Теперь он жадно ловит чужие стоны губами и урывает быстрые поцелуи-укусы. Губы наверняка потом превратятся в кровавое месиво.       Оргазм настигает их резко, пятиметровой волной.       — Ты в порядке? — все ещё поддерживая свою ношу, надломлено спрашивает мужчина и зализывает место укуса на тонких губах. Ему требуется несколько минут, чтобы отдышаться. Эдвард все это время висит на нем, спрятав лицо в изгибе шеи. — Отнести тебя в душ?       — Было бы неплохо, — сорванным голосом соглашается юноша. До ванной всего пару метров, потому Элрик садится на бортик ванной уже через несколько секунд. — Ты бы переоделся, — кивая на перепачканный спермой мундир, усмехается он. Рой улыбается и, оставив лёгкий поцелуй на загорелом лбе, спешно выходит из комнаты, кажется, всерьёз опасаясь, что, если продолжит смотреть на объект своей страсти, одним разом это утро не ограничится. Он возвращается, полностью переодевшись и собравшись лишь через десять минут, когда Эдвард уже лежит в медленно набирающейся ванне.       — Продолжим, когда ты вернёшься, — обещает Мустанг, наклоняясь к любовнику и быстро целуя его в искусанные губы. — Хавока пришлю через два часа. Я люблю тебя, — говорит он напоследок. Элрик молчит около десяти секунд, прежде чем набирается мужества повторить своё признание…       — Я тоже тебя люблю.