Когда падает небо

Абсолютно белое, страшное, огненное солнце поднималось над миром, укладывая на дороги черные, страшные тени. Кровавый горизонт закрывало тучами. С западного края на небо надвигалось черное облако пыли. Еще немного - и небо скроется за ним, а на землю спустится огненная геенна. Маленькие старые улочки были объяты паникой. Люди выскакивали из своих домов, кто в чем был. Матери прижимали к груди детей, рыдая и ругаясь. Кое-где лежали тела - жертвы давки. Полиция уже давно прекратила работу - примерно тогда, когда прозвучало это ужасающее сообщение - по всем каналам, на всех языках мира, изо всего, что могло хоть как-либо получать сигнал и передавать информацию. В воздухе уже пахло паленым, что-то отчаянно и тяжело давило на плечи, было больно. Торис спешил. Спешил, как мог - и все равно получалось непоправимо медленно. Он уже не смотрел на часы, зная, что чертовски опаздывает. Приходилось продираться через бесноватую толпу. Что-то отчетливо горело, кто-то полоумно бегал (кажется, с ножом в руках, господи) и угрожающе кричал, кто-то выл и причитал, во всю глотку сообщая всем, что это им воздается за все грехи и все они погибнут в адском пламени. Небо заволакивало черными облаками, но сквозь них уже виднелось алое пламя, вздымающееся откуда-то с запада. Черт побери, если сейчас такое творится в городе, то что же творится ТАМ, в идиотском розовом домике? Он наскоро увернулся от летящего ему с крыши соседнего дома на голову стула - кто-то с пробитой насквозь деревянной ножкой головой истошно заорал. Но ненадолго. Плеснуло алым по асфальту - кровь тут же разнесли по дороге, в спешке наступая в лужу. Плечом выбив скрипящую на петлях дверь подъезда и не сбавляя шагу, он вмиг взбежал по старой, еще, кажется, со времен советов, лестнице, затарабанил в яркую дверь. - Феликс! Феликс, открой сейчас же! Слышишь меня? Открывай, живо, сейчас же! - заорал он. В голове мелькали одна картинка хуже другой. Может, он сейчас в панике бегает, что-то пытается собрать, трясущимися пальцами перебирая валящиеся из рук вещи, плачет - или, может быть, поддавшись всеобщему отчаянию, забирается на подоконник и парализованными синими от ужаса ногтями пытается выскрести замочную скважину на ручке, которую еще он, Торис, собственными руками вмонтировал, чтобы этот дурак ненароком не выпал из окна в каком-нибудь приступе острого творчества. Или... черт побери, может же такое быть, что это именно из его разбитого окна полетел стул и теперь он летит следом?! А может быть, он просто... господи... об этом даже думать тяжело... Может ли быть такое, что он сейчас висит где-нибудь на лампе перед дверью, спрыгнув с табуретки? Или в ванной, истекая кровью? Или у аптечки с кровавой пеной у рта? - Феликс, пожалуйста! Феликс, открой сейчас же, я прошу тебя! - сквозь выступившие на глазах слезы дрожащим голосом, но так же громко умолял Торис. Он старался не терять последние крупицы надежды, но она утекала сквозь пальцы с ужасающей скоростью. Хотелось выть в голос, хотелось сейчас же вынести эту дверь, теперь постоянно закрытую на несколько замков после мировых войн... Он изо всех сил заскрипел зубами, стараясь не падать в пучину отчаяния. Нет! Еще не все потеряно! Он вышибет эту чертову дверь! И, черт побери, найдет этого глухого поляка, и, черт побери, прибьет его сам, за то, что не вышел, когда звали! - Ну кого там несет на ночь глядя? Четыре часа утра, дьявол бы вас всех побрал! Нормальные люди в это время спят! - внезапно недовольно отозвались с той стороны, послышался какой-то неясный шум. - Кто там? Странная недоверчивость проскальзывала теперь всякий раз, когда он открывал кому-то дверь. Торис просто воспрял духом. Казалось, вокруг стало светлее и прекрасней, и даже старая лестница уже не была такой мрачной, а тучи снаружи - такими черными и устрашающими. - Феликс, Феликс, солнышко, открой, это я, - залепетал он, уже нервно дергая ручку двери. - Это я, Торис! С едва различимым скрипом отодвинулась задвижка для глазка. А потом, через несколько секунд начали лязгать замки и задвижки: раз, два, три, еще сверху и уж совсем по-детски наивно последним щелкнул деревенский крючок, выскакивая из петельки. И уж только потом показалась сама светлая голова, слегка наклоненная из-за двери. Они некоторое время неотрывно смотрели друг на друга. Торис выискивал хоть какие-нибудь признаки всеобщего сумасшествия и паники, а заодно и попыток самоубийства: но руки были чисты, лезвие ножа не прикасалось к ним, а на шее не висело веревки. Но заметил кое-что интересное: это свисающие с обеих сторон мокрые нерасчесанные волосы, словно его только что согнали из ванной. Феликс же тоже в свою очередь оглядывал его с недоверием, будто совсем не ожидал его здесь увидеть. - Ну... эм... Проходи, что ли, - пробормотал он с легким смущением. - Садись, эм... там, где-нибудь, где место есть. Ну, в общем, чувствуй себя типа как дома, океюшки? Только типа глаза сначала прикрой, а то я тут в неглиже такой весь из себя, мне как-то тотально неловко, понимаешь ли... И он поспешно отошел, стараясь как можно вежливей впустить гостя внутрь и по возможности не светиться своей наготой. Хотя - ха-ха! - не перед кем светиться больше. Все как-то быстро... разбежались. Тактично отводя взгляд, Торис вошел и, прикрыв дверь, машинально стянул обувь. Все это было очень и очень странно. Разве этот взбалмошный поляк не должен сейчас носиться по всей квартире и заходиться в крике ужаса и боли? Тогда почему он так тихо на все реагирует? Может быть, он не знает? Ох-ох, тем хуже для него... Кто же станет об этом говорить... Торис крепился. Действительно, как можно сейчас вот так вот взять и сказать: эй, приятель, ты знаешь, что мы сейчас все умрем? Часов через три или пять, ну, короче, недолго осталось, понимаешь, дурья башка? Все сгорит к чертовой матери, и мы сгорим, и настанет смерть, черт возьми! Хозяин дома, естественно, куда-то упорхнул, видимо, чтобы найти хоть какую-нибудь одежду. Лит прошел в знакомую гостиную. Открыв дверь, он в ужасе отшатнулся. О, да, это именно то, чего он ожидал. Здесь словно ураган прошелся. Полки были опрокинуты, по полу лежало битое стекло, вся мебель была разворочена, а в телевизоре торчала ручка неизвестно откуда взявшегося топора. Были прорваны обои, святотатственно разбросаны и разорваны книги. А еще дорогие прекрасные часы разных расцветок от малахитового зеленого до пурпурного и золотого, коих здесь раньше стояло великое множество - Феликс любил разные красивые затейливо разукрашенные штучки - были все безукоризненно ровно разбиты, аккурат посредине. Замершие стрелки глядели на него в мертво, словно застекленевшие глаза. В них читалось остаточное отчаяние и укоризна, словно это он здесь убийца. Да, стекло в оконной раме было разбито. - Оу, прости, у меня немного неубрано. Кажется, я перестарался с паникерством. Неожиданно появившийся Феликс был невозмутим, оглядывая страшный погром - прислонившись к косяку двери, он как ни в чем не бывало сложил руки на груди и показательно зевнул, устало наклонив голову. Один взгляд на это все давал понять, что он отлично осведомлен о будущей ситуации. Торис оглядел его с ног до головы. На нем была лучшая одежда из его шкафа: парадная рубашка с расшитым золотом воротником, черные зауженные к низу брюки, ослепительно сверкающие лаком туфли. Только мокрые волосы все портили. - И куда же ты такой красивый вырядился? - с невольной улыбкой спросил он. Поляк тоже улыбнулся и как-то странно зарделся. - Красиво, думаешь? - глупо хихикнул он и кокетливо стряхнул невидимую нитку с рукава. - Спасибо, ты тоже очень даже ничего. Торис мягко коснулся расшитого воротника, который уже успел намокнуть. Под ним, совершенно глупо и криво была повязана маленькая розовая бабочка. Она совсем не подходила ко всему парадному виду и остро выделялась, привлекая взгляд. - А это здесь зачем, мой дорогой? - ласково спросил он и потянулся к застежке, намереваясь снять этот неподходящий предмет гардероба, но Феликс, прижав его руку к своей груди, осторожно, но твердо остановил его. Отвел подозрительно заблестевшие зеленые лучистые глаза, но все так же улыбнулся. - Ну, ты ведь знаешь, что это вот... розовое такое типа... ну короче, все это не просто так. Типа... я не знаю... защита, понимаешь? Ну вдруг тотально ничего плохого не произойдет, потому что ну... черт... - он сбился и закусил губу. Потом вдохнул поглубже и продолжил с легкой надеждой в голосе. - А вдруг сработает? Ну... ну вдруг? Торис только печально усмехнулся. Хотелось бы верить, дружище, хотелось бы... Другой бы на его месте сейчас назвал бы все это ребячеством и посмеялся бы над наивностью Лукашевича, обругал бы его инфантильным дурачком, который не может трезво оценивать реальность. Потому что ну какое дело этой страшной катастрофе до того, какого милого цвета бабочка висит сейчас на ком-то там, на континенте? Кто-то другой, может, даже оскорбил бы его - кто-то другой, но не он. В конце концов, Лит отчетливо помнил все, что выпало бедняге на долю, чтобы отрывать его от этого блаженного детского сна, от глупых детских традиций, дарящих хоть временный покой. - Волосы мокрые у тебя. И нерасчесанные. Заболеешь же завтра, - улыбнулся он, привычно подыгрывая. Какая разница, что не будет никакого "завтра"? Феликс только отмахнулся с беспокойным смешком и отвернулся. - Ты-то зачем явился, скажи на милость? - прошепелявил он, а затем, откашлявшись, добавил как-то виновато. - Вроде бы, последние минуты положено проводить с любимыми. - Чего? - удивленно покачал головой Торис, повернувшись к нему. Поляк не смотрел на него вообще теперь. Он смотрел куда-то в дальний нижний угол коридора. - Я говорю, ты же любишь Беларусь, и почему вообще ты здесь? - чуть тише фыркнул Феликс, не поднимая головы. - Бежал еще, ломился... зачем? Торис подошел к нему вплотную и, взяв за руки, присел, стараясь заглянуть в глаза. Феликс упорно глаза отводил - угол, ноги, другой угол, потолок, катастрофа в гостиной, снова угол. Уже целая лужа накапала с его волос. Гость улыбнулся. - Пойдем, сначала высушим твои волосы, хорошо? А потом, может, чайник поставим или, если не получится, найдем что-нибудь вроде молока, я не знаю... - Ага, ты меня сначала накорми, напои, спать уложи, а уже потом вопросы задавай, да? - тут же отреагировал хозяин и, ловко высвободившись из рук, смущенно побежал куда-то вглубь квартиры. - Я сам причешусь, а чайник на кухне, ты знаешь, короче! - Подожди! - рассмеялся Торис. - Ты снова по-дурацки причешешь только спереди, а сзади колтунами все висеть останется! Да стой ты, сюда иди! Феликс упорно не хотел "сюда идти" - уворачивался, прятал расческу, бегал по всей квартире с визгами, как угорелый. Как ребенок, ей богу. Уже умирать - а он еще себя вести не научился! - А ну стоять! - Торису, наконец, удалось ухватить его за руки. - Дай сюда, дурачина, - фыркнул он и, выхватив расческу из чуть подрагивающих от возбуждения пальцев, развернул его лицом к себе. Развернул - и замер. Феликс плакал. Огромные слезы катились из его глаз, по щекам, рот некрасиво кривился, а у лучистых глаз собрались морщинки. Плакал беззвучно, только что-то тихо клокотало в груди. Что теперь делать? Что обычно делают с рыдающим ребенком? - Это... это ничего, - через силу улыбнулся Феликс, пытаясь отвернуться и вытереть мокрые щеки. - Это сейчас пройдет, подожди немного... сейчас... Извини меня, прости, пожалуйста, я такой дурак... - он нервно всхлипнул и прошептал еле слышно. - Я очень не хочу умирать, Лит. Очень сильно не хочу. - А кто же хочет, маленький ты мой плакса? - мягко улыбнулся Торис и тихо обнял рыдающего товарища по несчастью, одного из нескольких миллиардов. - И ты не дурак, не беспокойся. Я вот тоже, может быть, умирать не хочу - но я же не плачу? И ты не плачь, не плачь... Ну, - он поднял глаза к потолку, - хочешь, мы на крышу пойдем? Приготовим чай и сядем там, смотреть будем. Это же, наверное, красиво будет - закат человеческой цивилизации, все-таки. Давай? Чуть-чуть взявший себя в руки Феликс усмехнулся. - У меня волосы не высохли, - просипел он дрожащим голосом. - А ты в прошлый раз сильно ругался. Да, как же это было глупо. Глупо и страшно. Хотелось смеяться. Или плакать. Или удавиться. - Не волнуйся, - Торис мягко провел по сырым светлым волосам. - Тебе сегодня все можно. Судорожно вдохнув и, наконец, кое-как успокоившись, Лукашевич неуверенно кивнул и отвернулся, оттолкнув его. - Тогда давай, - буркнул он. - Я чайник ставить пойду... ...Полчаса ушло на то, чтобы все устроить. Они перекрикивались по ходу, улыбались друг другу, даже смеялись иногда, даже несмотря на постепенно прибывавшую тьму, когда уже с десяти метров уже не было видно ничего. Чайник они вскипятить успели. До того, как электричество обрубили с концами. Радовались отчаянно, как дети, как в последний раз. Везде в воздухе как раз отчетливо и витал этот неясный "последний раз". Последний раз переступили порог квартиры, последний раз увидели соседа сверху, очертя голову несшегося с лестницы - едва успели посторониться, между прочим; в последний раз, смеху ради, залезли в почтовый ящик, нашли счет за воду, в последний раз открыли кухонный шкафчик - просыпали соль и разбили стекло. Через сорок минут они уже сидели на темной крыше, глядя на черный западный горизонт безучастно, смирившись со своим будущим. В руках приятно дымилась чашка чая, плечи и феликсову голову прикрывало огромное одеяло. Зимнее было подложено на саму крышу, чтоб не так холодно было сидеть. Зрелище действительно завораживало. - Да, - немного помолчав, начал Феликс, вглядываясь вдаль, - так почему ты здесь? Я тебя, если честно, вообще не ждал. Думал, ты поехал в Минск. Или где там она? - он хмыкнул. - Разлюбил ее, что ли, под конец-то дней своих, а? - Не-а, не отгадал, - Торис с горькой смешинкой поглядел на него и оправил сползшее на спину одеяло. - Я все еще люблю ее. - Так почему, почему, я не понимаю? - Ну-у-у, как тебе сказать? Потому что подумал, что ты сейчас здесь наворотишь дел один? - хмыкнул Лит, за что получил болезненный тычок по ребрам. "Ведь тебя я люблю не меньше." - Да пошел ты к черту! - рассмеялся Феликс и, не сдержавши своих странных, необъяснимо, противоречиво-радостных чувств, крепко прижался к руке Ториса и обнял ее что было сил. "Я тоже. Я тоже буду счастлив прожить с тобой эти последние часы." Они сидели так некоторое время. Рукам было больно - но ни один не обратил на это внимание. На горизонте показалась ослепительная белая полоса, которая постепенно отвоевывала себе место у черных как смоль туч. Улицы вконец опустели. Редкие люди проходили здесь - медленно, наслаждаясь каждым следующим шагом. Кто-то устало присел, закурил, оглянулся на мир, который скоро перестанет существовать. Где-то слышалось почти бесшумное щелканье четок, молитвы, похожие на тихий интимный шепот глубокой ночью где-то в спальне молодых. Сколько всего было не сказано? Сколько не будет сказано никогда? - А хочешь, - наклонившись к самому уху Феликса, вполголоса спросил Торис, - я тебе какую-нибудь сказку расскажу? Такую, что аж дух захватывать будет? Хочешь? - Все твои сказки я переслушал уже, веков сколько там назад, - фыркнул тот, зябко укутываясь от холодного ветра. - Неинтересно. - Вот тут ты не прав. Таких сказок ты вообще никогда не слышал, эта - самая новая, - Лит опустил голову и ласково, проникновенно посмотрел ему в глаза, незаметно устраивая его поудобнее. - Давай, ложись сюда, так помягче будет. Так вот. Слушай внимательно только, не вздумай заснуть. Давным-давно, в незапамятные времена жили-были... ...Уже через десять минут он перешел на едва различимый шепот, а вскоре и вообще замолчал. Феликс сладко посапывал у него на коленях, в полусне что-то бормоча и беззаботно улыбаясь время от времени. Мокрые волосы его разметались, а красные от холода уши были надежно прикрыты одеялом. Назавтра он бы обязательно заболел. Неудивительно, что его сморило, он все-таки привык спать в это время крепким сном - да и рассказчик, что теперь-то греха таить, именно на это и рассчитывал. В лучшем случае, дитятко не проснется до самого конца. А надо всегда надеяться на лучшее. Торис посмотрел на дымящуюся кружку. На миг в его голову закралась малодушная мысль о том, что надо было бы подложить туда какого-нибудь незаметного легкого яду, чтобы Феликс точно не проснулся до конца - но он с тяжелым чувством, сдавившим грудь, гнал ее прочь. Взгляд его случайно упал на собственные руки. Они нервно тряслись. Вскоре задрожали и поникшие от тоски плечи. Подняв голову к небу, он, наконец, беззвучно и отчаянно зарыдал, изредка подвывая от боли. Горячие горькие слезы уносило усиливающимся ветром - они не беспокоили спящего. Ничто не побеспокоило бы его теперь. Он бы не позволил. Алое зарево все сильнее разгоралось на горизонте.