Всё человеческое.

Из романа Ричарда Окделла, оруженосца Первого Маршала Талига Рокэ Алвы (на отдельном листе, позже изъято): ...Чем ближе к горам, тем хуже я себя чувствую. Постоянно что-то гнетёт, постоянно чего-то хочется, хочется так сильно, что даже больно, и притом я не понимаю, чего хочу. Мне очень страшно, очень одиноко. Я хочу, чтобы меня обняли, хочу чувствовать себя нужным! Но после победы Оскара я больше не интересен даже собственному эру. Моя единственная радость - Леонард Манрик. Я вижу его, и на душе становится легче. Глупо, эгоистично так думать, ведь из-за решения Алвы он теперь в эпицентре войны, в постоянной опасности, и всё же...И всё-же без него мне было бы совсем плохо. Радость моя, подставь ладонь, Можешь другой оттолкнуть меня. Радость моя, вот тебе огонь, Я тебя возлюбил более огня... У генерала Манрика не было фантазии. Одним из следствий этого была уверенность в том, что если ему что-то кажется, то стоит присмотреться - ведь чаще всего ему не казалось. И если ему кажется, что с Ричардом Окделлом что-то не так (в смысле, более не так, чем было в Тронко), то с ним и впрямь что-то не так. Мальчишка был грустным, подавленным, не шутил и всячески избегал людей, кроме, почему-то, самого Леонарда Манрика. При виде рыжего генерала он ненадолго оживал. По-хорошему, следовало либо выполнять волю отца и пойти на сближение с герцогом, либо напротив, всячески его избегать. Леонард не мог сделать ни того, ни другого, потому что никак не мог принять решение. Что ещё хуже - он не знал, чего же на самом деле хочет от него Ричард Окделл, а самые логичные предположения были одно другого страшнее и с каждым днём всё хуже подходили мальчишке. Представить его отдающим приказ устранить тессория или предлагающим Леонарду гайифский грех было просто невозможно - во всяком случае, для Леонарда (хотя это и не показатель). Как будто этого мало, оказалось, что кроме Леонарда, герцог поддержал и Оскара Феншо, правда, только один раз и тоже пока ничего взамен не потребовал. Оскар не знал, что и думать, даже побеседовал со своим соперником, только ни к какому выводу они оба так и не пришли. Разве что молодой генерал высказал очень смелое и очень глупое предположение, что Окделлы снова решили сменить власть и сейчас спешно набирают сторонников. Глупое предположение, на своего отца Ричард был ну ни капли не похож, разве только внешне, да и то, у Эгмонта не было такой странной мимики. Но идею Леонард не отбросил. А между тем они дошли до гор, Алва договорился со старостой, князем или кем-то-там бакранов Бакной, а мальчишка наконец-то показался лекарю. Неизвестно, что именно не понравилось учёному человеку, но оруженосца Алвы признали не вполне здоровым (телесно, а не умственно или психически), и теперь мальчишка лежит у себя в палатке, кушает козий сыр и, должно быть, пишет. Зачем Леонард пошёл к Ричарду в палатку? Не спрашивайте - он сам не знает. Мальчишка при виде него слабо улыбнулся и отложил бумагу и перо. - Как вы себя чувствуете? - только и оставалось спросить генералу. - Странно, господин генерал. Чего-то хочется, а чего - не понимаю. - Бакранку, что ли? - Нет, - улыбнулся Ричард, - Ни бакранку, ни бакрана. А вот вас я рад видеть. Что-то не понравилось Леонарду такое признание. Точнее, понравилось, но...в общем, лучше бы Ричард ему этого не говорил. Вспомнилось письмо отца с однозначным приказом "Поощрять". Тем временем, мальчишка сел на постели и, внимательно посмотрев на Леонарда, засмеялся, не открывая рта - на птичий клёкот был похож этот смех. - Что смешного? - обиделся Манрик, - Я что, смешной? - Когда злитесь - да. А когда не злитесь - красивый. - Угу, красивый...это в каком же месте я красивый? - Вы рыжий, кудрявый, веснушчатый и зеленоглазый! - торжественно изрёк Ричард, чем подтвердил теорию о глубоком умственном и душевном расстройстве. И со зрением у потомка святого Алана трудности. - Зеленоглазый? Окделл, у вас же вроде хорошее зрение было, откуда же у меня зелёные глаза появились? Карие же всегда были, с рождения! - Зелёные, - растянулся в улыбке от уха до уха герцог, - Потому что карий - перезревший зелёный. О, я должен это записать, гениальная же фраза! Вот тут Манрик задумался. Оспорить "гениальную фразу" не выходило - достаточно вспомнить орехи, чтобы слова Окделла перестали казаться болезненным бредом и обрели глубокий смысл. А если...да нет, абсурд - Ричард просто глупый мальчишка, страшный в невинности своей. (Забегая вперёд мы скажем, что Александре такое определение очень польстило - себя она невинной не считала с тех пор, как открыла Фикбук, то есть примерно с тринадцати лет). Но глаза у Леонарда всё равно карие, о чём он поспешил напомнить корнету. Тот только улыбнулся - и Манрик всё-таки прочитал четверной заговор, чем поднял Окделлу настроение. А потом мальчишка вдруг перестал улыбаться, помолчал немного (благословлены будьте, эти тридцать секунд тишины) и тихо, неожиданно серьёзно спросил: - Господин генерал, я хороший? - А сами как думаете? - Думаю, не очень. Глупости говорю, ничего полезного не сделал, вам на нервы действую. Бесполезный и не нужный. Нельзя таким быть. - Полно вам, Окделл, вы ещё ничего, - Леонарда смутил быстрый переход Ричарда от веселья к унынию, и захотелось поднять мальчишке настроение, - В конце концов, вы за меня вступились, а это хорошо. Странный поступок, но...всё равно спасибо. И за Оскара вы тоже вступились. - Значит, я - хороший? - Я вас не настолько хорошо знаю, чтобы говорить наверняка, - покачал головой Леонард, - Но вы не бесполезный, это точно. - Понял, - кивнул Ричард, ещё немного помолчал и задал второй вопрос, - А вы хороший? Тут Леонард надолго задумался. Вопрос был непростым и требовал тщательного анализа поступков за последние тридцать с лишним лет. - Не очень, - в конце концов решил генерал, - Да вы и сами это видите. - Почему вы нехороший? - На должность я не подхожу, солдаты меня не любят, фантазии у меня нет, стреляю и фехтую плохо, жениться...- Леонард вздохнул, -...по любви точно не смогу, а без неё - только на том, на ком укажет отец, а отец хочет женить меня на вашей сестре. То, что он сказал несколько больше, чем хотел, он понял по тяжёлому вздоху Ричарда. Слишком тяжёлому вздоху для семнадцатилетнего юноши. - А мне кажется, вы хороший. Потому что поблагодарили. А теперь пришли проведать, в отличие от кое-кого. А насчёт женитьбы - не зарекайтесь. И не сомневайтесь - вы прекрасны. Даже в родовых цветах, да что там, особенно в родовых цветах, просто нужно правильно их сочетать. Зелёные штаны, розовый колет с зелёным... розовая рубашка с зелёной вышивкой...так, минуточку, я сейчас это опишу, - и оруженосец Алвы действительно схватил какой-то клочок бумаги, макнул перо в свою походную чернильницу и резво начал что-то строчить. У Манрика от смущения и ужаса уши начало жечь. - Да не надо ничего описывать! Не сочетаются розовый с зелёным! - Сочетаются! Сейчас я вам такой костюм придумаю, что вам вслед смотреть будут. Да и без него вы краше монсеньора, просто все должны это увидеть... - Вы не в своём уме... - Конечно не в своём, лекарь сказал, у меня лихорадка, у меня в голове каша, мне можно делать глупости. Я их и так делаю, а сейчас у меня есть оправдание. Так, рукава пусть будут с буфами, и янтарные пуговицы, а ещё вам бы пошла диадема... Тут Манрик замолчал и последующие несколько минут просто молча сидел, пока мальчишка быстро-быстро что-то записывал и зарисовывал. Леонард уже почти привык не понимать происходящее, когда в дело включается Окделл. Воистину, оруженосцы со временем становятся похожи на своих эров. Или это говорилось про других домашних животных? Итак, несколько минут прошло, и в руки Манрика попадает листок с описанием и какой-никакой зарисовкой того, в чём он теоретически будет выглядеть хорошо. Теоретически. Одного взгляда на зарисовку хватило, чтобы Леонард улыбнулся - ну, в принципе, в разные годы члены его семьи носили наряды и похлеще, так что даже если воплощённый в реальность костюм окажется неудачным, смеяться над Леонардом будут ничуть не громче, чем обычно. Опять же, герцог старался... Тут Леонард похолодел. Он вдруг понял, что это был не глупый порыв больного на всю голову мальчишки, нет - это герцог Окделл недвусмысленно намекнул, что хотел бы увидеть объект страсти в строго определённом наряде, причём достаточно скоро. Леворукий и все его кошки - а ведь сходится! Глупый мальчишка далеко не так глуп, как хочет показать! И генерал, невпопад поблагодарив, пошёл из палатки прочь. Создатель, что же ему делать? За ним ухаживают, отца это устраивает, не устраивает только самого Леонарда. Да, теперь он понимает, чего хочет (точнее, чего не хочет), вот только что делать? Отдалиться от мальчишки? Привычно наступить на горло собственной песне и делать, как велит долг? Манрик не знает. Герцог ему симпатичен, нельзя отрицать, но симпатия - это ведь не любовь! Сам того не подозревая, Леонард дал очень точное определение ещё и чувствам Ричарда Окделла. Но никто об этом не узнал. Александре редко снились сны, а если и снились, то запоминала она почти исключительно кошмары. Вот и теперь ей приснился кошмар, сюрреалистический и тягучий, после которого не просыпаешься с диким криком, как в фильмах, а медленно выплываешь в реальность и дрожишь от ужаса, и даже позвать на помощь не можешь - вместо крика из уст выходит лишь тихий, дрожащий шелест. Ей снилось, что она куда-то идёт по невесомости, вокруг темно, она отчаянно хочет остановиться - но не может. И над всем звучит зловещая фортепьянная мелодия, и внутри всё сжимается в комок. Вдобавок, во сне она была собой, не Ричардом, а именно Александрой, и проснувшись, она не сразу осознала происходящее. Ей даже показалось, что у неё началась менструация - слишком знакомо тянуло живот, и остаток кошмара наложился на бытовые женские страхи. Только после тщательной проверки она убедилась, что ничего у неё не началось и больше, если повезёт, никогда не начнётся. И почему мысль показалась грустной? Проснулась она рано, снаружи палатки ещё была глубокая ночь. Да, всё правильно, она после кошмаров обычно и просыпается часа в три-четыре ночи, и потом либо засыпает во второй раз, либо окончательно просыпается и ждёт утра. Сейчас лучше поспать. Но не получается, слишком уж большой стресс пережил организм. Вчерашний день она помнила только в общих чертах. Да, ей было плохо, и это признал даже лекарь. К ней заходил генерал Манрик - интересно, она не вывела его из себя своей чушью? Саша часто начинала нести чушь в компании людей, которым доверяла. Беда в том, что она была очень, очень доверчивой. Отвратительное качество даже для двадцать первого века, что уж говорить про этот мир? Но сегодня ей уже намного легче. Исчезло давящее желание чего-то непонятного, стало легче на душе, а будущее уже не казалось таким уж безрадостным. Жаль, конечно, что Оскар так и не поблагодарил за помощь в операции, ну и ладно, сам дурак. Саша не могла долго обижаться на людей - и гордилась этим свойством, поскольку считала обидчивость признаком глупости. А ещё это женское свойство. Герцог Окделл не должен быть женственным. Итак, раннее утро, нужно чем-то себя занять. Недолго думая, Саша достала записи, критически осмотрела записи за последние несколько дней и даже хотела их зачеркнуть - но, подумав, не стала, а просто дописала на новой странице: Прошу прощения за неровный стиль последних пары страниц. Дело в том, что последние несколько дней я был болен, лекарь назвал это состояние лихорадкой, и не мне с ним спорить. Больной человек думает совершенно иначе, нежели здоровый, и пишет соответственно. Но переписывать я ничего не буду - это очень поучительные записи. К тому же, мне попросту лень заново писать несколько вполне пристойных абзацев. А поскольку в своей книге писатель - Создатель, то и оспорить моё решение никто не может. Вот так.