Всё человеческое.

В Торке холодно осенью. Зимой ещё холоднее, но осенью сыро, уныло и скучно. До зимнего Излома месяц, а странные сны Робер видит уже теперь. Ему почти каждую ночь снилось, что он вернулся в Агарис. Вернулся, хотя всё вокруг молило не возвращаться, конь спотыкался, а Клемент пищал и грыз изнутри карман. И город встретил их неласково: Роберу снились реки крови и разрушенные здания. Снился Альдо, покрытый кровью, снилась плачущая Мэллит и матерящаяся Матильда (последнее не пугало, но контекст как бы намекал...), снился разрушенный замок, очень похожий на Надорский, и чьи-то синие глаза - то ли Ворона, то ли Смерти... Иными словами, Робер уже думал, что сходит с ума, но в один прекрасный (и сравнительно сухой) день в Торку прибыл Ричард с охраной. Прибыл проведать Робера и однокорытников, а заодно посмотреть на северную крепость - во всяком случае, так он объяснил прибытие. Причин сомневаться в его словах Робер не видел: насколько он знал Ричарда, герцог Надорский не любил врать и был склонен к странным поступкам. Подхватил от Алвы? Впрочем, Ворон гораздо хуже собственного оруженосца. Братья Катершванц, казалось, рады встрече с товарищем по Лаик, однако Робер уже неплохо понимал бергерский диалект и случайно услышал, как они обсуждали между собой изменения Ричарда. Поговорив с ними, Робер с удивлением узнал, что они помнили Ричарда другим, и дело не только в зачатках разума, пробудившемся чувстве юмора и некоторых особо запоминающихся оборотах, явно подслушанных у гоганнов, хотя и они очень удивили братьев. Их не удивило, что он плохо помнит полгода в Лаик - их удивило, что он старается это скрыть. Ричард не помнил своих однокорытников - нормально, но он не помнил ни издевательства Арамоны, ни конфликты с Колиньяром, ни события в Старой Галерее, ни даже выезды в город, но упорно пытался что-то припомнить, как будто отвечает урок ментору Шабли. Имена менторов Ричард тоже не помнил, что неудивительно, но он и имя Арамоны не сразу вспомнил. Нет-нет, на самом деле братьев такая избирательная память Ричарда не удивила, но всё равно, как изменился их товарищ меньше чем за год! В процессе беседы к разговору присоединился генерал Райнштайнер. Молча слушал беседу, явно мотая на ус...хотя нет, усы - это к Жермону, а он...ну, будем считать, что мотал на волос бесполезную информацию и будто бы что-то прикидывал. А потом исчез из крепости и вернулся только вечером с рябиновыми бусами. - Это мне? - удивился Ричард, когда абсолютно серьёзный Ойген торжественно завязал у него на шее рябиновую нить, - Благодарю. А за что? Это какой-то ритуал? - Почти. Прошу вас подробно описать, что вы чувствуете. - Ничего, - подумав, заключил Ричард, ещё немного подумал и добавил, - Устал с дороги и немного проголодался, но в остальном - ничего. - Хорошо, - помедлив, заключил Ойген и снова куда-то ушёл. Ричард, ничего не понимающий, снял с шеи нитку, покрутил в руке красную ягоду и, подумав, отправил её в рот. Ричарду предложили задержаться хотя бы на пару дней, потому что зарядил такой промозглый дождь, что даже Ульрих-Бертольд, которого не брала температура замерзания касеры, и тот ругал погоду на бергерском варианте талиг. Собственно, так Робер и обнаружил, что Ричарду очень нравится бергерский акцент. Или сам барон. Мальчишка до самого ужина хвостиком ходил за непарным Катершванцем и расспрашивал обо всём подряд: о севере, о Торке, о чужой культуре и о холодном оружии. Роберу казалось, что-то в этом интересе было не так, но что - понять он не мог. Помните, как Саша волновалась о здоровье Ричарда Окделла? Как хотела, чтобы организм поскорее приспособился и начал реагировать на симпатичных девушек (в крайнем случае - на симпатичных юношей)? Так вот, теперь она этого не хотела. Её бы вполне устроила собственная импотенция, даже если бы оказалось, что детей придётся делать с помощью пипетки или божественной помощи. Потому что теперь она обнаружила, что её окружают писаные красавцы, лишь самую малость не дотягивающие до Леонарда Манрика. Тем мерзким утром, когда ей впервые в жизни пришлось справляться с утренним стояком, она столкнулась в коридоре с недовольной Мирабеллой, спешившей в часовню на молитву. У вдовы Эгмонта было строгое и малоприятное лицо, а фигурой она мало отличалась от Катарины Оллар, но что-то в ней всё равно оказалось как раз во вкусе Саши. Наверное, бледность - белая кожа ей нравилась. Или нос - нос у матушки Ричарда был ничего, хоть и не дотягивал до замечательного носика генерала Манрика. Но вот что точно непонятно, так это причина, по которой эта женщина вдруг отшатнулась от Ричарда, а после завтрака объявила, что больше не может жить в одном доме со столь развращённым человеком, способным на любую подлость и превзошедшем самого Ворона в извращённости. Через пару дней Мирабелла отбыла в монастырь, чем очень порадовала всех, но Саша всё равно очень на неё обиделась. Так вот: Александра уже жалела, что прибыла в Торку. Автор Отблесков щедро рассыпала по всему миру красавцев, симпатичных мужчин и тех, кто в целом был очень даже ничего по невысоким стандартам Саши. В избытке мужчин было и в Торке. Вот, например, Ульрих-Бертольд Катершванц - человек опытный и с замечательным шестопёром. И, как оказалось, бергерский акцент Саше тоже очень понравился. Та-та, очень понравился. И однокашники Ричарда ей очень понравились, особенно тот, кто хуже говорил на талиг. Порядка слов непорядок - это просто умилительно, та-та! А Жермон Ариго? Ну, тут поскромнее, поскольку у него не было ни одной из привлекательных для Саши черт (кроме, пожалуй, носа), но у него прикольные усы, что тоже неплохо. А вот Ойген Райнштайнер ей не понравился. Какой-то он был...безупречный. Как Валентин Придд, только ещё хуже, потому что с Валентином она ещё не сталкивалась, а с этим столкнулась. Только нельзя человеку быть идеальным, ведь идеал нельзя любить - только восхищаться...или ненавидеть. Впрочем, ничего плохого Райнштайнер ей пока не сделал, хотя его поступки вгоняли в глубокую задумчивость и немного пугали. Сначала бергер подарил ей рябиновые бусы. Что бы это значило, она так и не поняла, но помнила, что было в каноне что-то, связанное и с рябиной, и с любовью, и забеспокоилась. Рябину она, впрочем, съела - не пропадать же вкуснятине? А утром генерал преподнёс ей букет из осоки. Вы знаете, что у листьев осоки острые края, и брать её лучше в перчатках? Александра теперь тоже знает. Но в первый момент хотела швырнуть букет прямо в лицо дарителю, и ей стоило усилий сдержать порыв. Она ведь не хочет потакать гормонам Ричарда Окделла? Поэтому она поблагодарила за, кхем, цветы, отнесла в отведённую комнату...и задумалась. Сначала бергер дарит Ричарду Окделлу рябиновые бусы, потом букет из осоки, а потом что? А потом Ойген пригласил гостя попариться в настоящей бергерской бане. Вдвоём. Ночью. И Александре хватило ума согласиться. Из романа Ричарда Окделла, оруженосца Первого Маршала Талига Рокэ Алвы: "...Если я кого и должен винить в случившемся, то лишь себя самого. Мои поспешные выводы испортили репутацию благородного, порядочного человека. В своё оправдание могу сказать лишь то, что барону Райнштайнеру следовало сказать мне правду с самого начала, тогда неприятностей можно было избежать. Теперь же ему ещё долго будут припоминать случившееся..." Если же коротко, то поначалу было даже неплохо: на дворе мороз, в бане тепло и тихо, и Саше идея попариться среди ночи уже не казалась такой уж странной. Наоборот, очень даже логичная мысль: днём и без того дел по горло, а вечером никто не помешает совершить интимный акт омовения. Увы, для Саши этот акт и впрямь был интимным. Особенно теперь, когда она впервые за полгода вспомнила о половом влечении и о том, что её всегда интересовали книжные герои. Бергер был похож на ледяную глыбу только в мундире. Без мундира он приобрёл почти человеческие черты, и что-то в нём было даже приятное. Так что Саша старалась на него не смотреть - ни к чему провоцировать себя. Помогало, а ещё помогал тяжёлый, холодный и слишком проницательный взгляд ледяных глаз. - Вы ничего не чувствуете? - неожиданно спросил бергер, когда они разделись и сели рядом с печкой. - Мне душно и влажно. И жарко. Так и должно быть, - твёрдо проговорил Ричард Окделл. - Должно, - повторил Ойген, - Тем не менее, если вы почувствуете себя нехорошо, немедленно сообщите мне. - Хорошо, - кивнула Саша, не оборачиваясь. Под тяжёлым взглядом - а он был очень тяжёлым, раз даже её, приземлённую, проняло, - ей было неуютно. И что он так смотрит? Как назло, в голову лезли умеренно-пошлые предположения, к чему могут привести посиделки среди ночи в бане наедине с едва знакомым мужчиной. Сохранять спокойствие в таких условиях несколько затруднительно, не находите? Но Ричард Окделл твёрд и незыблем, он мужественно отсидит положенное время в этой парилке (главное, чтобы веником не били), и потом даже поблагодарит за гостеприимство, особенно если на него перестанут так пристально смотреть. - Что вы на меня так смотрите? - не выдержала она минуты через три, - Со мной что-то не так? Ответа не последовало, она раздражённо повернулась к генералу Райнштайнеру. Позже она так и не смогла вспомнить, что её так смутило и напугало. То ли блеск глаз (вряд ли, она такие мелочи не запоминает), то ли странная поза (уже ближе), то ли ещё какие мелочи...так или иначе, уже через несколько секунд она завопила на всю Торку и сделала ноги из бани. Прямо на мороз. Даже без сапог Через полчаса она уже сидела в кабинете Жермона Ариго, с головой закутанная в два пледа, только большие серые глаза выглядывают, рядом стояли безмерно удивленные таким поворотом событий Катершванцы, а взволнованный Жермон пытался узнать у обескураженного друга, что же тот хотел от нервного герцога Надорского. Ойген играл в молчанку. - Ойген, я уверен, произошло какое-то недоразумение. Я знаю тебя много лет и уверен, что ты никогда не стал бы соблазнять герцога Окделла. Но ситуация и впрямь двусмысленная. Ты прежде не дарил никому осоку, да и рябиновые бусы...не на шею надевал. - Ричард не есть выходец, а осока резать руки очень людям, - вставил важное уточнение Йоганн Катершванц. - Может, это был какой-то ритуал? - предположила Саша, когда почувствовала собственный язык. - Да, это был старинный бергерский ритуал, однако я не могу выразиться точнее. Прошу меня извинить, господин герцог, я должен был сразу вам сказать, во избежание...инцидентов. - Ничего ещё, ничего ещё, - повторила Саша любимую присказку своего почтенного дедушки, - Просто вы, ну...вы так на меня смотрели, что я...забеспокоился, - подобрала она после некоторой паузы приличный синоним слова "испугался". И, что самое мерзкое, её продолжал пугать взгляд барона Райнштайнера. Повелитель Волн явно видел немного больше, чем ей бы хотелось. Из письма Ойгена Райнштайнера Лионелю Савиньяку: "...Так, я понимаю Вашу обеспокоенность поведением персоны, о которой я Вам пишу, однако смею Вас заверить, что тот, о ком Вы спрашиваете, совершенно точно является живым человеком из плоти и крови и, несмотря на ряд любопытных особенностей поведения, не является ни душевнобольным, ни умственно отсталым. И тем не менее, Вы оказались правы, и с этим человеком действительно связана некая магия, природу которой мне выяснить не удалось по ряду независящих от меня причин. Если Вы желаете продолжить исследования этого феномена, я готов и впредь оказывать Вам посильную помощь, однако должен предупредить, что объект Вашего интереса крайне остро реагирует на чрезмерное внимание к своей персоне и может повредить ходу эксперимента, пусть даже неумышленно. (приписка на родном языке: Должен предупредить, что чрезмерный интерес к нему может навредить Вашей репутации.)...