Всё человеческое.

"Да как...да как он...да как я...дурак-дурак-дураки!!!" - проносились в голове Лекси неоформленные, но очень простые и понятные мысли, - "Виноваты...обидели...надо извиниться...почему не извинился...да как он смеет...да как мы смеем...наш эр плохой, а мы ещё хуже! Ещё и рыдаем в три ручья, как девчонки!" Ей было плохо. Грустно, тяжело и обидно. Грустно - потому что эр Рокэ не извинился как следует перед Её Величеством, которой нельзя говорить такие слова, будь он хоть трижды Первым Маршалом и четырежды Раканом. Тяжело - потому что едва зародившееся желание выплеснулось истерикой, а Саша всегда с трудом переносила сильные эмоции. Обидно - потому что Алва посмеялся над её благородным порывом! Да как он...да так же нельзя! Неужели она такая смешная, когда злится? Почему она такая смешная? Она согласна быть смешной, но не тогда, когда она пытается быть серьёзной! А хуже всего то, что даже сейчас она не могла по-настоящему злиться на Алву. Злость помогла бы успокоиться, но она не умеет злиться, так что плакать будет долго, очень долго... Взгляд затуманился. Она влетела в какую-то беседку, рухнула на скамейку и дала волю эмоциям, не обращая внимания на окружающий мир. Что хуже всего, её снова поглощало холодное одиночество: никто не погладит по головке, никто не утешит, никто не поможет пережить бурю внутри, никто, никто... На плечо легла большая, тёплая, человеческая ладонь, и на какой-то миг Александра забыла, что в этом мире у неё нет никого, кому она могла бы так довериться. Потом подскочила и отползла на дальний край скамьи, протёрла глаза и с ужасом обнаружила, что всё это время в беседке был король. С кардиналом. - Прошу прощения, я...я уже ухожу...- пробормотала она и, противореча сама себе, сжалась и вцепилась в сиденье, - Вам уже лучше? - Благодарю, приступ оказался не смертельным. Однако лекари настаивают, что это лето я должен провести вдали от столицы - иначе приступ может повториться, - ответил кардинал, с интересом глядя на зарёванного Ричарда Окделла - того самого, который не был у кардинала уже больше полугода. - Рад за вас, - кивнула она и попробовала улыбнуться, давя всхлип, - Я вам очень помешал? - Вы пришли очень вовремя, - улыбнулся Фердинанд, - Всё самое важное мы уже обсудили, оставалось лишь обсудить погоду и поведение вашего сеньора - и что-то мне подсказывает, вы об этом поведении знаете побольше нас обоих. Ну же, герцог Окделл, что вы такого увидели в будуаре моей дорогой жены, что никак не можете успокоиться? - Я...а вы меня не будете...того? - Саша выразительно провела указательным пальцем по шее. - Создатель, за что? Если бы нам вздумалось казнить всякого дворянина, кто оказывался в будуаре Катари, остались при дворе бы только мы с графом ур-Ломбахом, а это не лучшее соседство. - Я накрыл её пледом, - зачем-то выдала Лекси, - И сказал эру Рокэ, что он нехороший! - Совершенно с вами согласен, - кивнул Фердинанд, - Хотя обычно в его адрес выражаются покрепче. И он вас оскорбил в ответ так, что вы не сдержались? - Нет, - грустно всхлипнула Саша, - Хуже...благодарю, Ваше Высокопреосвященство, - она приняла платок, - Он посмеялся надо мной. Он не извинился перед ней. Он...он - нехороший, - заключила Саша и нерешительно высморкалась. - Узнаю Рокэ Алву, - усмехнулся Дорак, - Смеяться над людьми - его любимое увлечение, идёт сразу после войны и вина. Нет смысла обижаться на него. - Не имеет. Нет смысла обижаться на грозу, - согласилась Саша и снова высморкалась, уже увереннее, - Прошу прощения, я...я над собой работаю, но иногда у него получается. Я стараюсь, чтобы никто не видел меня...я не знал, что вы здесь. Прошу прощения. - Не извиняйтесь, вы нисколько нам не помешали. Однако, не думал, что вы окажетесь таким чувствительным, - молвил вдруг Фердинанд, - Мне казалось, что темпераментом вы схожи с Приддами. - Вам казалось, - всхлипнул ни капли не Придд, - Я над собой работаю, но всё-таки я не Придд. - Что не может не радовать. Ну, успокоились? Ума не приложу, как вы с такой чувствительностью прожили год в доме Алвы, - покачал головой Его Величество, и Саша невольно усмехнулась. Ну да, ума он не приложит. Она тоже, только у неё выбора не было. - Не было у меня выбора, - вздохнула она, - Пришлось приспосабливаться. Мне даже казалось, что его слова меня больше не ранят, но сегодня...наверное, нервы. - Нервы? - Я подозревал, что рано или поздно случится...ну, вот это самое и случится. Но не думал, что толчком станет одна-единственная фраза, даже не в мой адрес. Что ж...это ещё ничего ещё. По крайней мере, меня почти никто не видел. - Вот вы и успокоились. Правда, вид у вас, милый юноша...- кардинал скептически посмотрел на Сашу, которая и сама знала, что выглядит неважно: опухшее лицо, красные глаза, сопли...это только в кино слёзы выглядят красиво. В жизни красиво плачет только Катари, да и то, разве это слёзы? И разве это жизнь? В какой момент Саша начала забывать, что мир вокруг - ненастоящий? Когда начала смиряться с тем, что никогда не вернётся домой? И почему от этих вопросов ей становится так тошно - уж не потому ли, что знает ответ? Так или иначе, она должна уйти. Погуляет по саду, умоет лицо в фонтане, подышит свежим воздухом, промурлыкает себе под нос какую-нибудь песенку и будет как огурчик, зелёная и в пупырышках. А потом поедет домой, вернётся в библиотеку и посмотрит-таки карты. А вечером...вечером она извинится перед Алвой. Она на него уже не обижается, она вообще не умеет долго обижаться, никогда не умела, и учиться не собирается. А извиниться надо, потому что... Когда Ричард Окделл всё-таки покинул беседку и спешно направился в сторону ближайшего фонтана, Лионель Савиньяк наконец-то смог выйти из тени и вздохнуть свободно. Не то, чтобы он не мог этого сделать раньше, но справедливо рассудил, что раз уж спрятался - значит, спрятался. Ричард Окделл больше любил разговаривать с Эмилем, чем с его старшим братом, и вот их двоих он почему-то быстро научился различать. Парадокс: не заметить в беседке короля и кардинала, но сразу понимать, кто из близнецов Савиньяк стоит перед тобой. Впрочем, в таком состоянии...люди и роту королевских гвардейцев могут не заметить, чего уж говорить о каком-то Его Величестве. Но Лионель получил ещё больше косвенных подтверждений теории, что с Ричардом что-то не так. Истерика - ладно, хотя ещё ни один Окделл не выплёскивал эмоции слезами. Ричард не боялся ни короля, ни кардинала, именно в их присутствии он смог успокоиться, и беседу вёл вполне дружелюбно - вот что странно. Конечно, мальчишка явно больше склоняется к Лучшим Людям Олларии, чем к Людям Чести, что не может не радовать, но всё-таки сын Эгмонта должен был относиться к врагам отца...ну, по меньшей мере, настороженно. А тут - такое доверие. "До чего же Ричард одинок," - подумал вдруг Лионель, - "И впрямь, Рокэ говорил, мальчишка хоть и часто бывает в гоганском квартале, во дворце, да и дома не только в библиотеке сидит, но в разговоры первым не вступает, о себе не рассказывает, а судя по записям в его дневнике (Рокэ знает, что подглядывать нехорошо, именно потому и подглядывает), мальчишка очень, отчаянно хочет быть хоть кому-то интересным, но не может себе этого позволить. Почему? Ему есть что скрывать, и он боится проговориться в пылу беседы? Это да, у него есть основания бояться, язык у него и впрямь не быстрее мысли, но что такого он должен скрывать даже от друзей? Может, он и впрямь не Ричард Окделл?" Мысль уже давно не казалась Лионелю дикой. Почти за год мальчишка сильно изменился, и не только по характеру. Он выглядел порядочно - никто из Окделлов не выглядел порядочно, в лучшем случае благородно, но чаще попросту дико, как собственные подданные. Глаза всё такие же серые, волосы русые, но черты лица отчего-то смягчились, глаза кажутся больше, а в уголках рта давно и прочно обосновались смешинки - так говорила Арлетта Савиньяк, глядя на Эмиля. Действительно, при взгляде на некоторые лица сразу понимаешь, что человек очень любит улыбаться - даже если при тебе он притворяется равнодушным. Походка и выправка теперь, конечно, военные, но предметы Ричард всё так же ловит по-женски, и берёт не ладонью, а пальцами, как юная девушка... Подумав, Лионель решил не идти за Окделлом. Пусть умоется и придёт в себя. Но обязательно нанесёт Рокэ визит на днях - давно они с братом и лучшим другом не сидели у камина... Рокэ ещё долго будет смеяться, вспоминая явление собственного оруженосца в будуаре Катарины Оллар. Он ожидал увидеть возмущение, недовольстве, а зная темперамент Окделлов, даже "Вы мерзавец, эр Рокэ" (хотя Алва не припомнит, чтобы Ричард его так называл), а получил уморительную истерику и не столько гневное, сколько очень и очень обиженное "Эр Рокэ, вы нехороший!". Нехороший он! Да, нехороший, и ещё козодой - это больше похоже на оскорбление, но было сказано так, что Алва не мог принять его всерьёз. Мальчишка сам не понимает, насколько смешны его попытки быть серьёзным, грустным или злым - потому что на самом деле не может по-настоящему разозлиться, загрустить или сосредоточиться. Так думал Рокэ, и не вам его переубеждать. Жизнь и без вас справится. Письмо с севера оказалось столь явной фальшивкой, что Рокэ никуда не стал торопиться, а закончил встречу с Катари как положено, и только вечером вернулся домой. По прибытии он узнал, что мнимый посыльный уже допрошен, осмотрен и ныне заперт в чулане, а Ричард вернулся ещё днём и до сих пор выходил из библиотеки трижды: по нужде, за едой и за бумагой. Судя по количеству бумаги, что Ричард тратит в неделю, он ею питается. А запивает чернилами. Впрочем, в этом плане с оруженсцем было просто: достаточно снабжать его писчебумажными принадлежностями и время от времени вытаскивать на тренировку. Рокэ не думал, что с сыном Эгмонта будет так легко ужиться. Но иногда Рокэ вспоминал о музыкальном таланте юноши и приглашал к себе в кабинет распить бутылку-другую вина (точнее, бутылку-другую некрепкого вина распивал Ричард, Рокэ же брал не меньше полудюжины Чёрной Крови) под приятное музыкальное сопровождение. Идиллия: тепло, уют, вино, мелодичное щебетание оруженосца, собственные импровизации под гитару...словом, на закате Рокэ позвал Ричарда к себе. - Добрый вечер, эр Рокэ, - прошелестел герцог Надорский, пытаясь как можно незаметнее проскользнуть в дверь и очень виновато глядя на Алву. Виновато? С чего бы? Но сомнений быть не могло - эмоции юноши не были секретом для сколь-нибудь опытного человека. - Добрый. Что делать вы уже знаете. Закройте дверь и придайте своему лицу более подходящее выражение. - Хорошо. Но я должен перед вами извиниться, эр Рокэ. - Извиниться? За что? - усмехнулся Алва, прокручивая кольцо с голубым алмазом - удачная находка, сверкает как капелька росы в утренних лучах, - Если вы о дневном, так скажем, инциденте, то Её Величество нисколько не в обиде на вас за вторжение, а меня обидеть и вовсе невозможно. - Я вам не верю, - спокойно возразил Ричард, но дверь закрыл и подошёл поближе. - Ваше право. Вы не помните, чем именно могли меня обидеть? - Я назвал вас нехорошим. И козодоем. Я накричал на вас, - голос задрожал, но Окделл совладал с собой и не дал истерике повториться. - Из-за такой мелочи, юноша, не плачут и даже не смеются. Такую мелочь просто не замечают, благо меня ещё не так называли и не так назовут. И вас тоже. Привыкайте, что далеко не каждое сказанное в сердцах слово приводит к дуэли. К скандалу, ссоре - возможно, но дуэли при дворе, да ещё и насмерть - редкое явление. Конечно, если нет причины весомей, чем необдуманные слова. - Дуэль меня не пугает. Я просто не хочу, чтобы вы на меня обижались, - Ричард вздохнул, - Я вообще не хочу огорчать вас. Вам и так тяжело. Рокэ застыл. Не любил он такие разговоры. С таких разговоров началась одна из самых светлых полос в его жизни, обернувшаяся невероятным кошмаром - дружба с Джастином Приддом. - Мне не бывает тяжело. Не переносите свои проблемы на других людей. - Пока вы это не сказали, я бы мог поверить. А теперь не могу, - мальчишка вдруг оказался совсем рядом, только руку протяни, - Всем бывает тяжело, а вы ещё и очень одиноки. Я...я не хочу, чтобы камень на ваших плечах рос. - Есть у вас талант - загадывать неосуществимые желания, - Рокэ горько усмехнулся - мальчишка задел за живое, - Впрочем, вас вообще считают талантливым. - Благодарю, - искренне произнёс Ричард, - Но это не неосуществимое желание. Я знаю, как вам помочь. - Неужели? И как же вы собираетесь это сделать? Вызовите на дуэль всех, кто когда-либо меня оскорблял? Мало людей останется в Талиге... - Я знаю способ проще. Эр Рокэ...- Ричард замялся, но прямо на глазах собрал всю свою волю в кулак и произнёс очень уверенно, - Эр Рокэ, садитесь ко мне на колени. Первый Маршал Талига позже попытается найти причину, побудившую его принять столь заманчивое предложение собственного оруженосца и в самом деле переместиться к нему на колени, но потом сам же постарается о ней забыть. И не сможет. Потому что есть вещи, невозможные даже для Ракана. А сидеть на коленях у Ричарда оказалось неожиданно удобно. Как на свежевспаханной почве - в детстве будущий Ворон однажды побывал на пашне и очень огорчил прачек изгвазданными в земле штанами. А ещё ситуация начала казаться пикантной - ещё в будуаре Катарины Рокэ заметил, что Ричард никак не мог сосредоточить взгляд на ком-то одном, и переводил взгляд с королевы на Первого Маршала и обратно, и оба волновали его примерно одинаково. А ведь ещё был Леонард Манрик, чьи взаимоотношения с Ричардом только ленивый не обсудил - просто Ричард не ввязывается в такие разговоры, вот и не знает ничего. А потом вдруг стало плохо. Камень, о котором говорил удивительно многословный сегодня Ричард, вдруг проявился, и только в этот момент Рокэ смог осознать, что кошкин Окделл был совершенно прав. От первого до последнего слова. Всё то, что Рокэ последние годы старательно копил в себе и глушил вином, войной и любовью, вдруг вышло на поверхность и накатило отчаянием. Предательство Эмильены, смерть родителей, братьев, мятеж Эгмонта, линия, Джастин Придд - все потери вышли наружу. Нет, Рокэ не заплакал. Герцоги Алва не плачут, тем более на глазах у собственных оруженосцев. Но так хотелось, нестерпимо хотелось, и ведь потом бы стало легче... - Вам гораздо тяжелее, чем мне. Я...я знаю, почему вы боитесь с кем-то сблизиться, эр Рокэ, но так ведь нельзя! Люди должны любить людей! Если людей не любить, они превращаются в чудовищ, а ты сам - в нечто ещё хуже. А ещё я не верю ни в какие пророчества. Точнее, верю, но знаю, что любое пророчество можно разрушить, и знаю, как справиться с вашим. Только в одиночку вы не выстоите, а если не будете никого любить, то погибнете от тоски или от тех, кого оттолкнёте. Вы ведь...вы ведь поэтому отталкиваете людей, потому что не хотите к ним привязываться. Понимаю. Я сам так делал. Но так нельзя! Если людей не любить, они ведь от одиночества расстроятся и тоже не будут никого любить, или даже умрут, и будет очень плохо. А если самому никого не любить, то вас будут сторониться, бояться, и когда вы перестанете быть человечным, вас просто убьют, и никто не придёт на помощь, потому что вы сами всех от себя оттолкнёте...вы меня понимаете? - Очень интересная теория, - грустно улыбнулся Рокэ, пользуясь тем, что Ричард не видит его лица, - И вы поэтому хотите, чтобы я полюбил? Чтобы снова потерял дорогого мне человека? Если так, то предпочту стать чудовищем. - Вы не потеряете. Я не позволю. Не может быть такого, чтобы вы навсегда остались несчастным. Так нельзя. И...если хотите плакать, то можно, конечно, можно. Только тогда я сам промочу вам камзол насквозь. Зато будет честно... Нет, не умеет Ричард держать момент. Только что Рокэ готов был разрыдаться, как малое дитя - а вот уже давит смех от таких глупых, наивных слов. Правда, слёзы от этого никуда не делись. Должно быть, темперамент у них с Ричардом и впрямь одинаковый. И оба они глупые, чувствительные и до смешного наивные. Только один смирился с собой, а другой всё никак не хочет, всё строит из себя неведомо кого, а на деле...рыдает на коленях у оруженосца, кровного врага, который и сам расчувствовался, и ещё ухитряется гладить по спине, как собственную лошадь, и даже шепчет те же ласковые слова, что и Соне. Но, что удивительно, от неловких попыток успокоить и впрямь становилось легче. В чужих руках так спокойно, так тепло и уютно, что груз на душе и впрямь становится легче и легче, а заново разрезанные шрамы почему-то зарастают, да так славно, что остаются лишь крохотные полоски. И все смерти, все предательства пусть не исчезают бесследно, но становятся лишь неприятными эпизодами жизни, уходят на край памяти, а вперёд выходят моменты счастья, и их почему-то оказывается так много, что впору считать себя счастливейшим из людей. Все победы, все авантюры, все прочитанные книги и все мелкие, но такие приятные удачи - Рокэ вспомнил если не всё, то самое важное - точно. И захотелось смеяться сквозь слёзы, только сил не осталось даже на улыбку. - Спасибо, Дикон. Правда, спасибо, - всё-таки смог произнести важные слова непобедимый Ворон, сдаваясь без единого сомнения, - Мне действительно стало намного легче. - Это хорошо, - кивнул Дикон, только на бледном, пусть и покрасневшем от недавних слёз лице явственно читалось: "Вот бы мне так". - Что-то ты не рад. Ужели твой груз тяжелее моего? - Нет, что вы. Просто...- Ричард вздохнул, - Просто мне тоже кое-чего хочется. - Любви? Ну да, тебе же только семнадцать...завтра можешь посетить дом баронессы Капуль-Гизайль. Если хочешь. - Не хочу. Я дал слово, что первый мой раз будет если не по любви, то по большой взаимной симпатии. - Вот как? А три дня в доме прекрасной Марианны? - Эр Рокэ, не было ничего. Она сказала, я тогда даже не созрел. А теперь созрел. Но я могу держать себя в руках, вы не думайте. - Тогда тебя ждёт долгий, мучительный целибат. Впрочем, судя по тому, сколько ты пишешь, о сублимации ты уже знаешь. Интересно, кому же ты дал так опрометчиво слово? И когда? - Себе и дал, только что. И поверьте, его я не нарушу. Иначе не буду себя уважать. Но что обо мне, эр Рокэ, как вы теперь? - Удивительно, но хорошо. Правда, хорошо. Впрочем, ты и раньше этими руками лечил окружающих. Боль физическая, боль душевная - разницы никакой. Забавно, кстати, но в каком-то трактате я читал, что любовь Повелителя Скал приносит счастье. - Правда? - слабо улыбнулся Ричард. - Трудно сказать. Окделлы, уж не обижайся, известны как любовники Чести и мужья Талигойи, какая тут может быть любовь. Впрочем, насчёт тебя я сомневаюсь. - Не сомневайтесь. Если я кого-то полюблю, я постараюсь, чтобы трактат оказался правдой. Но я пока никого не люблю. Кажется, я не способен влюбиться. Но вот любить я, кажется, умею...я сказал что-то смешное? - Вовсе нет, - как назло, улыбка не желала исчезать, - Просто в который раз за день я понимаю, что совершенно не знаю собственного оруженосца. Какое досадное упущение. Но сегодня уже поздно его исправлять. Ложись спать, Дикон. Сегодня был очень насыщенный день.