Сторге

***

Мерцающие угольки рассыпались полотном красных звезд на обуглившейся почве, прорастая огненными маками. С треском приветствуя свои первые и последние мгновения жизни, пока очередной вал раскаленного угля не застигнет их врасплох, подгоняемый кочергой. Пепельной дымкой, поглощенный голодными языками пламени, семейный камин распространит свое горячее дыхание, осветив юное лицо с застывшим взглядом. Наполняя собой антикварную гостиную, будучи ее козырной гордостью, этот камин тлеет каждый вечер, обращаясь к тишине на языке раскаленных поленьев и кирпича покрытого сажей. Сердцевина уюта и непринужденности, обставленная воспоминаниями прошлых поколений и важными предметами искусства, с которых каждое утро кропотливо смахивалась пыль щеточкой из страусиных перьев. Чопорность этой гостиной ни к чему, она, кажется всегда была такой - вневременной. Застывшей под слоем древесного лака и плотных картинных полотен. Воссозданная по точному чертежу австрийского архитектора. Интерьер подбирался еще праотцами. Даже кисточки на плотных бархатных шторах имеют свою историю. Но задумчивого Эриха это мало сейчас увлекало. Мешая угли в камине, раскидывая их по углам и снова собирая в кучу, пронизывая рывками кучку прогоревших бревен, он наблюдал как рой искр вырывался из краснеющих жил головешек, объятых плотными тисками жара. Первоначально такой задачи он перед собой не ставил, но войдя сюда он так прильнул взглядом к манящему ленивому огоньку, что попросту забыл обо всех обязательствах вечернего ритуала. Это пламя было ему ближе всего на свете. Оно заменяло ему и крепкую отцовскую руку, и нравоучение деликатной матери. Сменяясь в своих цветах оно заменяло ему и все рассветы и закаты одновременно, а главное, всегда зеркально отображалось в нем самом. Стоило кому-то задеть фразой одно лишь то, в чем Эрих проявлял неподдельный интерес, он тут же загорался полемикой, достойной ведущего европейского профессора. Его язык становился таким же острым и ловким, как язык вырвавшегося пламени, играющий с иступленными зрителями, а щеки вспыхивали алым максимализмом и желанием во всем оставаться правым. Суета вокруг эхом полупрозрачных теней доносилась до его слуха. Как Эрих провел этот ужин точно он не запомнил. Все оставалось обыденным. Длинный вытянутый стол из темной вишни. Ровная скатерть с золотистой тесьмой. По левую сторону ряд представительниц прекрасного пола всей его семьи, а по правую глава семейства и он сам. В этот ужин к ним приехали далекие родственники, но и их присутствие не оставило ни капли внимания в пройденом дне. Ближе к полуночи, поднимаясь по скрипучей лестнице и шагая по широким половицам, накрытые мягким ковром, стянув ботинки у самой кровати, юноша принял свою обычную форму человека, способного думать о всяческих тонкостях мира. Это приносило в одночасье приятное мучение, ведь дальновидным Эрих назвать себя не мог, но ему всегда очень хотелось уметь предугадывать события наперед, а с другой стороны это скрадывало часы напролет, пока глаза не смыкались сами по себе. Все тело слабело будто бы от этих самых мыслей. Белесая простынь мягким настилом, как ромашковое поле, принимала контуры его слаженного тела, всегда нагим и с горячей кожей, где так часто виднелись россыпи темноватых родинок и небольших царапин. Так, дыша полной грудью, заранее приоткрыв окно в комнате, Эрих отдавался волне летнего томления, не стесняясь предстать широким каймам лунного света, охватившие ровный и мягкий пол, цепляясь краями за выставленное чуть вперед кресло, поближе к окну. Болтая свисающей с кровати ногой, он заглядывал в лицо самой двуликой и романтичной повелительницы - Луне. Презирая ее за весь тот шлейф иллюзий, что она так щедро раздает влюбленным и поэтам, за те мольбы одиноких, к коим она услужливо внимает, и за эту ухмылку изначально схожую на немой стон. И все же он ей искренне восхищался. Являясь зеркалом великого светила, она обречена навечно стать его верным спутником, его посланницей для всех смертных. Сколько великих, признанных и давно забытых умов, смотрели на этот лик и сколько проявлений жестокости и предательства она наблюдала. Столько же, быть может, сколько и счастья и трепета, что не описать словами. Одна она следит за всем, что могло бы спать в кромешней тьме, но будучи вторым оком небесного светила, праотца всех праотцов - Солнца, она дает надежду каждому, кто будто бы остается с ней наедине. Надежду на то, что всем богам твоя судьба не безразлична, покуда лунный свет касается твоих прекрасных пальцев. С глубоким выдохом раздалась эта мантра по всему нутру. Эрих больше не мог уснуть так быстро, пока Луна не прикоснулась к каждому сантиметру его тела. Пока она не признала в нем того, кто отчаянно желает быть услышан. Вдруг он заметил себя в зеркале в дальнем углу комнаты. Мягкие белые простыни казались облаками, в которых он возлежит, упершись на один локоть, а яркий лунный свет создавал иллюзию того, как его белые пряди становились цвета серебра и его это очень забавляло. Откидывая голову назад, подставляя свету шею, он смотрел на фигурную постановку в виде себя самого. Согнув ногу в колене, спустился по ней плавно длинным тонким пальцем на самый торс, и не замечая на себе ни единой тени, прикрыл глаза. Все чувства в нем растворились словно слеза в винной чаше. Пальцы путались в складках простыни и он не спешил их разжимать. Выгибаясь опьяненной лозой, он приветствовал нескромные мысли внутри себя и сам же себя стеснял. Как благостно, что и озорной румянец скрадывает та самая услужливая Луна. Только теперь ему стало хорошо. Раскованным и бездонным. Вольноотпущенник в эту лунную ночь. И запахи сада прокрадывались в эту тихую комнатку, сливаясь в единую симфонию его чувственной исповеди. Ничто не оставляло в нем и следа от прозаичного суетливого мальчишки. Здесь он был один и со всем миром одновременно.