Сторге

***

Альфред Штольц перетасовал карты и мерно стал выкладывать одну за одной рубашкой вверх на лакированный столик, покрытый зеленым замшевым покрывалом. С заманчивым хрустом свежей колоды ложились они и принимали на себя блестящие серебряные монеты. Магия рук и ловкости пальцев кружилась над столиком, создавая собой мираж непредсказуемости судьбы и удачи. Сизый клуб дыма коснулся пышных подкрученных усов и сухие губы обхватили незаурядную трубку покрепче, сжимая ее в насильственном превосходстве с утонченным наслаждением. В легкие ворвался дым и наполнил этого немолодого человека привычным ему окружением и чувством комфорта, окутанный полупрозрачной завесой собственного дыхания. Он не сопровождал собою чувство особой важности и превосходства. Все, что его окружало, деяло только на него самого, на этого статного и улыбчивого мужчину. Будучи исполненным доброчестия, лишь потому что еще с малых лет выбрал путь зла меньшего и для души своей покой избрав главным достижением, Альфреду удалось вовремя скопить первый значимый капитал и вложить в одно предприимчивое дело. Много ли кризисов видал его счет в банке и сообразительная голова, но ему удавалось оставаться на плаву, а позже ему повстречалась его нежная и любимая Беатрис, с которой они стали неразлучны с первой же встречи, и Альфред не знал кого по истине благодарить за этого понимающего во всем человека. А позже поездка в Китай и открытие целебных свойств обычных растений произвело на него столь неизгладимое впечатление, что будучи человеком состоятельным, но все же рискованным, он опустошил свой траст в деревообрабатывающих фабриках и пустил все на фармацевтику, где несомненно преуспел, будучи избранником и пророком Гермеса. Мало кто не мог с ним сговорится и не желать такого партнера по всем крупным сделкам. Чувство ответственности и доверия сыграли Альфреду великолепную службу. Владение множеством аптек по разным уголкам нуждающейся в особом отношении страны, превратило его в монополиста, но никак не в захватчика. Скорее в заслуженного целителя. Скромность сыграла с ним хорошую службу, он стал человеком, которому хоть и завидовали, но завидовали по доброму и в свои года он все так же приковывал взгляды и хорошую критику. Его жена Беатрис была младше его на десяток лет. Сперва это играло на фоне противоречий, когда они повстречались. Ей было 17 и она была ученицей престижного женского колледжа во Франкфурте. Ею гордились мать и отец, особенно отец. Он называл ее Kornblume ("василек"), за легкость и очарование, которое она источала. Правильная осанка и девчачий пружинистый шаг, вызывал в ним щедрые слезы отцовского счастья, пока однажды за ней не пришли. На пороге стоял юноша 27 лет, с охапкой цветов и в начищенных до блеска ботинках. Но это не сразило столь прижимистого "садовника" и "василечек" свой отдавать он даже не собирался. Тем более кому? Шарлатану? Спекулянту сомнительными акциями? Не такой авантюрной жизни хотел он своей любимой Беатрис, а значит решено - ни о какой любви не может быть и речи. Лишь сердобольная мать оставалась наблюдать за этим всем в немой сцене. Ей не следовало говорить и слово, потому что ее муж наделил ее всем, что она имеет сейчас, начиная от крыши над головой и заканчивая вышитым чепчиком, в котором она выходит на прогулку подле дома каждый вечер. Одной лишь Беатрис не хотелось становится чем то на подобии культурного наследия и веруя, что боги улыбаются смелым, она выбросила свой небольшой чемоданчик из окна и вынырнула, цепляясь за склоненную ветвь цветущей яблони. Прямиком в руки своего любимого. Умчались они вдвоем под покровом ночи. Предварительно оставив матери записку, о том, как Беатрис ее любит, но не хочет омрачать позором их семью и уж лучше, чтобы та сказала, что ее дочери больше нет, она умерла от внезапного недуга, но никак не сбежала прочь с одурманенным рассудком от любви. Так было принято считать долгое время. Но цепкий ум Альфреда приносил свои плоды, пока его верная супруга носила под сердцем их первенца. Сеть аптек Штольца стала соседствовать с теми самими родителями Беатрис, чьи окна выходили прямиком на одну из них. И тут-то заботливые родственники решили нарушить навесу молчания и приехали внезапно в гости. Знакомство с молодоженами происходило уже под эгидой полнейшего понимания и одобрения. Сам Альфред был так воспитан, что людям свойственно ошибаться в целом из-за одной лишь только глупости, а это всегда нужно уметь прощать. Поэтому его гостеприимство не могло быть ничем иным, нежели искренне радостным событием. А позже его ждало еще одно, не менее важное - рождение сына, коего он назвал Эрихом, в честь собственного отца, ибо он показался безумно с ним схожим. Эрих Штольц. Имя, которое возложило в его отцовское сердце новые надежды и стремление обеспечить свою семью всем угодным. Вот и сегодня выдался тот самый день, позволяющий отдохнуть от намеченных дел и насладится приятными рассказами фрау Хегеманн. Она то и дело подкидывала монет на стол и без разбору выбрасывала перед собою карты. Игра была шуточная, но что-то ему подсказывало, что не будь этих монет, а будь то изрядная пачка свежих банкнот, ее бы это ни чуточку не смутило. - И все же, фрау Хегеманн, покинуть столь животворящий Дрезден с его коловоротом увлечений на всякий вкус, и приютиться в такой глуши, провинции, не это ли, скажете Вы, самый безумный поступок? - помешивая тонкую стопку хрустящих карт, подметил Штольц. - Я думаю, Вы сгущаете краски, Альфред. Я совсем не интересуюсь тем разгульным образом жизни, который Вы мне приписываете... - Клара Хегеманн смахнула невидимую пылинку с полей своей шляпки, что покоилась на ее круглых небольших коленях. - Я приехала сюда весьма осознанно. Мне нечего скрывать. Все, к чему меня сейчас тянет, эта красота вокруг и тихий край. Благо, я могу себе это позволить. Мой муж умер не так давно, что попросту дало мне сделать так, как я давно хотела. Склонив немного в бок голову, она начала выглядеть несчастной женщиной в глазах Беатрис Штольц. - Примите мои соболезнования, мы не знали... - Ах! Да что вы! Что вы! С кем не бывает! Ха-хах! - встрепенувшись жизнерадостной птицей, фрау Хегеманн натянула широкую улыбку и даже покрылась румянцем, так отчетливо контрастирующим с ее лимонным платьем. - Мне бы не хотелось приносить вам столько неудобств, своими грустными рассказами. Так неловко себя чувствую. Еще приперлась с самого утра...я, честно... - она, казалось, засуетилась на месте, в поисках утерянной невидимой броши, но добродушная Беатрис легким взмахом руки подозвала фрау Агнес и в чаше гости вновь заблестел цейлонский чай. Это ее успокоило и Клара с ответной благодарностью посмотрела в глаза хозяйки дома. Тем не менее эта компания преследовала общую цель - продолжить приятным всем разговор, ведь одни изголодались по новым лицам в этом удаленном от города просторе, а другим необходимы были внимательные и неспешные люди, те люди, которые не знали ничего ранее, и не имели предвзятости по отношению ко вновь прибывшим. Так они скрадывали час за часом, все больше проникаясь и углубляясь в истории друг друга. За окном поднялся небольшой ветер, срывая непоседливые розовые лепестки с цветущих деревьев, заставляя тонкие веточки цокать друг об друга, выстраиваясь в мелодичный марш. Зеленый покров насыщался вкраплениями розовых и белых островков с изнеженными лепестками. Лишь близ дороги возвышался кустарник шиповника и ограды сирени, принимающие на себя удары солнца и столпотворения пыли, что в прочем и сейчас оседала на их плотные зеленые листья, от недавно проехавшего велосипеда. Руль недурно потряхивало, но Эрих знал, что ничто вокруг не сможет сбить его с намеченного пути, ни один малейший камень, ни внезапная кочка или выбоина. Местность вокруг ссылалась картой внутрь него самого. Он прокладывал маршрут и деревья вежливо перед ним расступались. Кустарники дикой малины становились мягче и не царапали обнаженные загорелые ноги. И вот вдавливая педали, прокручивая их раз за разом, его взгляд настиг то самое место, которое было тайным для него, но величественным для каждого, кто в нем оказывался впервые. Запыхавшись, но с удовольствием от собственной упорности, он слез с велосипеда, по привычке даже не глядя, куда он упадет. Ступая вперед, разводя руками завесы желтоцветой акации и молодых побегов лиственницы, он, казалось, позабыл о своем спутнике, но это было не так. В своем идеально продуманном плане ему хотелось заставить этого чужака почувствовать себя непрошеным гостем. Рядом кружили пушистые шмели и различная черно-желтая живность, вселяющая ужас в любого горожанина. По тонким ветвям ползали гусеницы, обматываясь в кокон. На перекладинах мощных стволов жил и дышал гомоном улей лесных пчел, а под ними оживленно из дупла скрежетали дрозды. Ничего не мешало этой бурной вселенной расцветать здесь, в своем четко определенном эпизоде сезона. Черные лакированные туфли прижимали ворох сочной зеленой травы по колено, отдавая в воздух прекрасный соцвет тонизирующих запахов, который пропитывал открахмаленную рубашку. Солнечные пятнышки просачивались градом сквозь листву и игрались в темно-каштановых волосах Марселя. Его рот оказался чуточку приоткрыт, хотя его лицо по прежнему казалось спокойным. Он следовал за этим энергичным мальцом, исследуя родинки на его затылке и шее. Мягкие ветви били по крепким плечам Эриха, хлестали по бокам, задевали рубашку, быть может даже рвали ее, но его это ничуть не досаждало. Он так уверенно ступал вперед, что чтобы там ни было, оно всецело принадлежало его вниманию. Это Марсель понял довольно точно. И ступая следом шаг за шагом, в привычном ему темпе внутренней уверенности и самообладания, не отдалялся ни на метр. Вскоре перед ними раскинулась широкая поляна, с навесом из бука, довлеющей ивы и акации. Вся эта зелень зарябила в темных глазах Марселя калейдоскопом затейливых узоров. За ним уже наблюдал Эрих, ведь перед ним он казался никем иным, нежели растерянным туристом и обывателем, застигнутым врасплох, неспособный даже принять все то величие, что прорастает из каждого сантиметра земли. - Это одно из моих любимых мест. Я часто провожу здесь время... - будто бы невзначай сказал Эрих и направился к иве, к ее плотным и витиеватым корням. Там он сел и откинувшись назад, запрокинул голову и закрыл глаза. Изредка солнце пробиралось на его оголенные участки кожи и играло с его ресницами, делая их полупрозрачными на свету. Марсель не остался в стороне, лишь ступая еще более аккуратно, предусмотрительно отодвигая ботинком траву, делал шаг и оглядывался по сторонам. Купол из цветущей зелени не оставил бы никого равнодушным и он ответил: - Спасибо, что привел меня сюда. Сам бы я ни за что не зашел так далеко. На этом он замолчал и продолжил приближение к иве, но подойдя к ней, возложил на ее рубцовую кору свою тонкую бледноватую руку. Ровные пальцы протиснулись в щербинки в коре и нащупав мягкую ветхость, потерлись об нее самыми кончиками. Здесь не было неловкой паузы. Марсель посмотрел наверх, под самую крепчавшую основу этого старого дерева и сделал замысловатое замечание: - Кем бы нам еще претило быть, если бы не деревья? Чтобы делало весь мир живого зеленым, а весь мир людей таким праздным? Ведь там, где нет и цветка в горшке, нет и чудного утра и приятного аромата. А что было бы то за свидание с девушкой, если бы не цветок, подаренный ей в самом его начале? Взгляд юноши опустился и настигла тишина, в которой время растянулось сначала словно патока, а потом и вовсе свернулось в клубок. Он присел на выступающий корень, сидя спиной к Эриху, который не подал и звука с момента своей последней брошенной фразы. Мягкий ветерок прокрался вскользь пышных веток орешника и настиг молчаливого Эриха. Как вдруг что-то свежее, но вытомленное словно роза на солнце, коснулось его осязания. Это был запах, вспыхнувший в нем ливнем ассоциаций различных форм и расцветок. Этот шлейф слетался с нотами чувств и воспоминаний, а еще больше, он отдавал глубоким шепотом о чем-то теплом и вязком. Эрих, не открывая глаз, повернул голову навстречу этому шлейфу, как вдруг понял, что уткнулся носом в чью-то прохладную и гладкую кожу. Открыв свои глаза, ему попался золотистый перстень на ровном безымянном пальце, а главное, эта рука была источником этого пленительного запаха. Чуть было отпрянув, Эрих подался плечами назад и отвернув голову, почесал нос, но тут же подумал про себя, почему этот юноша не убрал своей руки, когда он в нее воткнулся носом. От этого чувство собственной неловкости невыносимо покусывало его щеки и ему пришлось решительно защищать в себе то мужское, что вросталось в решительность в любой ситуации. - Как вам живется в старом поместье Роршахов? Оно достаточное время пустовало. Я уж думал там самое место только крысам и гадюкам в часы летнего зноя. На этих словах Эрих встал и подхватив небольшую палицу, стал размахивать ею, задевая верхушки колосков и травы. Его оппонент мерно вдохнул и так же мерно выдохнул, поглядывая на свои руки, а позже опустившись взглядом на ботинки, нашел в них свое размылиное отражение, что оставило легкую забаву на его губах. Услышав вопрос, он выпрямился и вытянул перед собою ноги, закинув одну на другую. Казалось, эти замашки горожанина дебютируют в нем и здесь. Эрих прокрутил в руке палку и швырнул ее изо всех сил куда подальше. Она с шорохом врезалась в гущу зелени и глухо стукнулась обо что-то. - Приходи и сам увидишь. - раздалось над самым ухом Эриха. Только лишь он успел обернуться, как уже смотрел в спину Марселя, удаляющего в самую чащу. Раскрывая стену из веток и зелени, он чуть пригибаясь, пролезал вперед и некое чувство беспокойства за этого первопроходца, воспалило в Эрихе задатки лидера и он обогнал его, придержав Марселя за плечо. - Хорошо. Но только сейчас ты идешь за мной. Тут очень легко заблудиться. - и заняв свое место в спектре зрительного окружения, вновь спиной к Марселю, он пошел вперед. Так они проследили за ускользающими лучами солнца и насыщенной лесной жизнью, пока оба вдоволь не устали от таких фривольных приключений. Спустя час Эрих катил рядом с собою велосипед, а Марсель шел рядом заложив руки в карманы штанов. Он с редкой периодичностью отрывал взгляд от дороги, дабы посмотреть на что-нибудь вблизи и в какой-то мере неравнодушного ко всему Эриха это начало раздражать. Горечь прильнула к языку и он отвернулся, пытаясь дышать каким-то особым воздухом, особенным для него, несомненно самым лучшим и сочным. Неизвестно сколько продолжалась бы эта немая осада, если бы их не обогнало черное авто и не въехало ко двору дома Эриха. Тот совсем стал серьезным. - Это за мной. - без каких либо эмоций сказал Марсель, лишь у краткой поглядывая на блестящую крышу натертого воском авто и снова опустил свой взгляд себе под подошву. Тут же из семейного гнездышка Штольцев выпорхнула фрау Хегеманн и завидев родной силуэт замахала своей ручонкой в игривом тоне: - Марсель! Нам пора! Она все еще вежливо прощалась с родителями Эриха: Альфредом и Беатрис, когда юноши подошли к порогу. Марсель в прилежной форме попрощался и сел в машину, и его мать проделав тоже самое, последовала за ним в салон авто. Они уехали, оставив за собой невысокий столб пыли. Отец Эриха смотрел им в след и сказал что-то жене качнув головой. Эрих не расслышал, а может не придал этому значение, и откатил свой велосипед под тень от виноградника. Фрау Агнес подкралась незаметно и создав образ максимально возмущенной домоправительницы, раздалась в недоумении: - Молодой человек, а вы почему еще не завтракали? Бегом мыть руки и я жду вас в столовой. Немедля! Легкая улыбка озорника развеяла эту грозную речь, но фрау Агнес осталась невозмутимой и поставила руки в боки. Белокурая голова юноши мелькнула в дверном проеме и довольная собой хозяйственная женщина вошла следом за ним.