Сторге

***

Бывший особняк Роршахов стоял нерушимым монолитом на прежнем месте и не выдавал ни единого шума. Окна были плотно закрыты и на этот раз, а плотные гардины скрывали внутренний обиход. Эриху ничего не оставалось, кроме как сбить пыль с ботинка и перешагнуть первую ступень на крыльце. Как только он это сделал, темная парадная дверь из ясеня распахнулась перед ним и на позолоченной ручке показалась чья-то рука в белой перчатке. Мальчишка поднял глаза и увидел перед собой гувернантку с убранными волосами в тугой пучок и идеально выглаженной форме. Она кротко проводила его внутрь, и стукнув каблуками друг об друга, вытянулась тростинкой и услужливо произнесла: - Господин просит Вас ожидать в гостиной. Следуйте за мной, пожалуйста. На этом она развернулась и своей маленькой спиной увлекла внимание Эриха в другую комнату, совсем не дав разглядеть прихожую старинного дома, где в прочем и так хватало на что посмотреть. Оказавшись наедине со стеллажами с сотнями книг и высокими изысканными портьерами, визуально делившими зал на несколько символических зон, он не спешил уссиживаться в кресло у кофейного столика, с выставленным на нем серебряным подносом буквально утыканным сладостями и клюквенным соком. Его глаза загорелись угольками любопытства. Ведь здесь все было не так, как он к тому привык. Здесь даже пахло не так. Словно запах старины смешали с отборной мятой и окунули в раствор шалфея, после чего высушили на солнце и подожгли. И эта облекающая едкость сочилась из пружин в мебели, источалась из потрепанных переплетов старых книг на латыни и французом, наполняла собою пространство между подсвечниками-менорами. В закрытой от пыли стекольной рамке висел свиток Торы, судя по всему очень почитаемого возраста, а рядом с ним крепилась йад в виде худосочной руки с перстнем. Сия композиция подсвечивалась двумя светильниками, в которых плескалось небольшое пламя. Это было завораживающим зрелищем, пока внимание Эриха не привлекло нечто иное. По соседству со стеллажами и бронзовой статуей Минотавра, стояло фортепиано. Оно было выполнено мастерами старой немецкой школы и датируется концом 19-го века. Эрих это точно знал, так как отлично разбирался в теории музыки и ее представителях, и так как уделял деталям особое внимание, со скрупулезностью вычитывал самые интересные факты. Подойдя к нему поближе, Эрих прочитал название фирмы казалось бы и про себя, но все же выдохнул глубоким тихим голосом: - Bechstein... Его длинные пальцы коснулись этих золотистых букв на клапе из красного дерева. Здесь было все самое примечательное для наилучшего звучания. Весь механизм был приведен в блестящую готовность ради качественного исполнения. Нельзя было медлить ни секунды. Юноша, как одурманенный, сел на лакированный крепкий табурет и возложил руки на белые доли первой октавы. Тотчас он себя одернул и сперва расстегнул манжеты на каждом рукаве. Рука должна чувствовать напряжение и волю одновременно. Импульсом раздаваясь в пальцы, переходящее вдохновение должно отыгрываться незамедлительно. Произвольно Эрих выбрал композицию для исполнения и это было "Robert Schumann - "Dichterliebe". Ноты отыгрывались сами собой, с легкостью невесомого касания. Не возникало никаких препятствий наполнить эту комнату таким волнительным и чутким тембром. Фортепиано настроено великолепно, по ощущениям это напоминает будто сам звук в чистой его оправе приложили к уху и дают насладиться им в бесконечном потоке времени. Эрих играл вкрадчиво. Трепетно. Ступая пальцами по черно-белым клавишам, нажимая на педали плавно и так же неспешно, отпускал, и этот механизм с покорной отдачей воспроизводил душевный мелодичный сбор прямиком из сердца юноши. Отзываясь на каждый жест, на каждую настойчивую наглость, возвышенного музыкальным упоением, захватчика с безупречным слухом. Переплетая звук в той ритмике и глубине, в которой задумывал сам автор. Это производило на сознание Эриха сильное впечатление, но он не мог остановиться. Всё перекликалось в нем буйством тонов и звучаний. Сама композиция весьма длительная, но для него она казалась чарующим мгновением, историей и смыслом всей его жизни. Пион раскрывался на его груди все сильнее и несколько лепестков упали на черно-белое плато, что не вызвало у Эриха нареканий, так как он играл с закрытыми глазами и тонкие упругие лепестки никак не могли помешать ему воссоздавать искусство в звуке. Переносясь по нотному стану, он настойчивостью, но все так же трепетно, держал тембр и педаль безукоризненно выполняла все, что от нее требовал творец. Она сокрушала все сомнения в том, не слишком ли громко или тихо он играет. Наоборот. Мелодия раскрывалась с ним и для него. Вся механика отзывалась к творцу с великим восторгом, так превосходно звуча. Будучи инструментом прихотливым, это фортепиано знавало руки различных мастеров, но только под юными руками этого наглеца оно наконец признало себя пораженным и зависимым, так скрупулезно и мелодично высекая идеальную форму звука. Пронизывая воздух завершающими долями, Эрих приоткрыл глаза и увидел, что многие клавиши усыпаны лепестками. Это смутило его, ведь он в чужом доме и это следует непременно убрать. Он тут же начал сгребать эти лепестки, стараясь не нажимать на клавиши, дабы не тревожить их по такой глупости. - Постой. Не надо... Эрих обернулся на знакомый голос. Рядом с ним стоял Марсель, и он явно был заворожен. Оставь... - добавил он и кивнул головой, подзывая Эриха в сторону, явно желая оставить все как есть. Тому ничего более не оставалось, как встать из за пиано и окинуть его прощальным тоскливым взглядом. Чуткую сторону в своем характере Эрих проявлять не любил, поэтому покрывал свою творческую наглость фразами на подобии: - Оно стояло здесь совершенно без дела, поэтому я решил его занять... По лицу Марселя было сложно понять, считает ли он эту дерзость непростительной или же он весьма снисходителен, но в одном он не унимался: - Если бы я знал, что ты так восхитительно играешь, приглашал бы к нам каждую пятницу. У нас по вечерам ведутся диалоги о романсах. Это произведение Шуманна переполнено всем тем, что вызывает у человека желание любить, помучатся в тисках властных лап этой проклятой силы, напасти, которую все так спешат воспевать и увековечить во всех лучах искусства. Эрих внимательно его выслушал, не понимая, откуда в этом худосочном юноше берется так много точных слов. В какой-то момент словил себя на том, что никогда еще так безотрывно не смотрел в эти темные и глубокие глаза, которые по первости его так пугали.