Сторге

***

Войдя в комнату Марселя, Эрих сразу заметил ее богатый антураж. На письменном кедровом столе на тонких ножках и резным орнаментом по углам, лежали стопки потрепанных книг, некоторые были в кожаном красном переплете с фамильными инициалами. Рядом стояла винтажная чернильница с оставленным в ней острым гусиным пером. Горсть карандашей в специальной подставке на небольших квадратных ножках и записные книжки с надписями вразнобой и зачеркнутыми пометками. Сразу над этим всем висела картина небольших размеров. На не была изображена некая дама в темном пальто и мехах. Ею можно было бы любоваться не один час, сидя вот так за этим самым столом, глядя напротив и различая множество деталей, упущенный на первый взгляд. Светильник с бархатистым плафоном и золотистой ножкой, освещал этот угол комнаты и создавал иллюзию уюта и тепла. На белых стенах цвета греческого мрамора, встречалась лепнина, словно окантовка для каждого уголка и примечательного места на стене. Особое, почетное место занимал граммофон, формой схожий с любовно взращенной петунией. Только сейчас он молчал. Рядом лежала кипа пластинок, не так давно их явно перебирали, откладывали, вчитываясь в описание. Множество классики и небольшие пробелы в виде робкой современности. Все это крало внимание Эриха и он буквально оцепенел. Пришлось сделать самый небрежный шаг в его жизни и пройтись вглубь комнаты, чтобы позволить Марселю закрыть за ними дверь. Чувство, будто он, Эрих, вот-вот прикоснется к нечто прекрасному, наполняло его и без того воодушевленное состояние. Ему хотелось все больше рассматривать. Даже не трогать руками, а визуально прощупывать именно эту целостность, порядок обстановки. Гармоничность. Так он заметил широкий дубовый подоконник с оставленными на нем стихами, быть может личного произведения, но во всяком случае они возлежали на шелковистой подушке цвета миндаля и вносили некий тон постоянного уединения в этой комнате. Рядом стояла ваза, пустая, и Эрих решил это мгновенно исправить. Достал свой пригретый на груди пион и освободив его от оков своей рубашки, поставил в вазу. Тут же, стоя у окна, Эрих заметил, что к дому подъехал некий автомобиль. Из него вышел мужчина, которого он не успел разглядеть. Внизу послышался громкий голос и чьи-то радостные восклицания. Приходу этого человека явно обрадовались, судя по всему. - Вы кого-то ждете? - повернувшись к Марселю, который так и остался стоять у двери, мерно наблюдая за рысканьем своего гостя по комнате, спросил Эрих. - Приехал кузен моей матери. Он же мой дядя. Густав. В этот раз он решил предупредить о своем приезде. Мать весь вечер к нему готовилась. Отойдя наконец от двери, Марсель заложил руки в карман и направил свой взгляд на книжный стеллаж, где красовалась подборка романистов и бунтарей прошлых веков. Эрих уловил направление его взгляда, но природное любопытство в нем не унималось. Он все еще вслушивался в возню ниже этажом. - Поэтому я не увидел фрау Хегеманн, когда вошел в дом? Должно быть эта встреча действительно ей важна, раз она к ней так готовилась. - Да, действительно...- малозначительно произнес Марсель, наклоняя ребром книгу, надавливая на нее бледным пальцем и вынимая из общего стройного ряда. - Ты читал Бодлера? - Переложив книгу в правую руку, он раскрыл ее каким-то ловким движением прямиком на закладке и оставил свой взгляд на растерянном Эрихе. Но юноша смущался не долго странностью происходящего и лишь пожал плечами: - Я нахожу его весьма нелепым в своем сравнении всего прекрасного с мертвечиной. Как по мне - это кощунство над природой. Так выражать все... Словно... Словно и не думая вовсе, что может быть как-то по другому. Будто бы кроме запаха гнили не существует ничего более живого. Или же возьмем его довлеющую тоску по женщине, вернее даже по образу. Кем она предстает у него? Змеей. Хитрой кошкой. И везде эта подлость. Во всем, о чем он пишет. Эта бесповоротность гибели. Смерти. Не по мне это. Лицо Эриха выдало знатную порцию неодобрения и некой брезгливости, но все же его речь была услышана. Марсель чуть ухмыльнулся и пошатнулся назад, перелистывая страницу. - Et respirer, comme une fleur flétrie. Le doux relent de mon amour défunt*... - идеальный французский украсил эти строки ни чуть не хуже, нежели великолепная партия на скрипке, и чуть качнув головой, Марсель вновь направил свой взгляд на Эриха, который подхватил эти строки как раз на вдохе и чтобы не заставлять его ждать в долгих раздумьях, что же сейчас произошло, Марсель добавил: - А ты разве не считаешь, что гибелью можно объяснить и прекрасные вещи? Такие как томления по любимому человеку, ведь они заслужены. Всякий любивший хоть однажды готов признать, что с этим огромным чувством приходит и огромная боль, ведь оно настолько обширно в своей природе, что занимает весь твой слух, взгляд, речь, осязание. Попросту, разрывает тебя на куски. Бодлер говорит нам лишь о бренности тела, а не о его прямом предназначении. Быть мешком с костями может каждый. Для этого нужно делать попросту да ничего, а вот переступить свою простодушную человеческую природу и начать жить во всеобъемлющей симфонии чувств - на это способен не каждый. На этих словах книга закрылась и повисла глубокая тишина. Эрих обдумывал суть сказанных Марселем слов, но кажется сегодня он был не в духе, чтобы о чем-то спорить. - Твоя игра на рояле, она великолепна. Как думаешь, что побуждает тебя играть именно так, а не как-то иначе? - Пройдясь по комнате, Марсель сел за свой стол и вложил перо в свою руку, обмакнув его кончиком в чернила и начал что-то выводить в книге с чистыми листами. Принимая такое раскрепощенное ведение диалога, Эрих уселся на кровать, почувствовав мягкое одеяло из шерсти своими ладонями и голыми ногами. Запрокинув голову он попытался представить игру, а для этого стал напевать ритм, водя руками в воздухе, нажимая на невидимые клавиши. Заметив странные пляшущие тени на стене, Марсель обернулся, сидя на стуле и все так же держа в руке перо. Он увидел как этот странный парень вкладывает невидимую музу в свои руки и поддается весь этой мелодии, понятной только ему одному. Это вызвало непроизвольную улыбку на лице юноши. Пальцы Эриха выводили контуры звука в прозрачной невесомости, пока все нутро ловило тот отчаянный миг задатка, искры, но все было тщетно. Опустив резко голову и неотесанно пройдясь ладонью по затылку, спутывая свои светлые пряди, шумно выдохнул. - Сложно представить. Это кажется таким простым, когда я начинаю это делать, но когда я думаю об этом, глухая стена возрастает между мной и моими чувствами к этому. Не понимаю. Никогда не думал об этом...- раздосадованный собственной неопределенностью, что случалось с ним крайне редко, пылкий Эрих ударил кулаком в стену. И все бы ничего, но просочилась кровь, оставляя ряд бурых пятен на постельном белье. Он тут же засуетился, стараясь пережать рану. - Вот идиот! Какой идиот! - заметив разбитую рамку старой фотографии и торчащие из ладони стеклышки, запылал к себе гневом еще больше. - Черт! Марсель завидев эту схватку льва с самим собой, сперва не решался оставить его одного, но здесь было явно не обойтись без малейшей перевязки. - Я сейчас вернусь. Ничего не делай. Марсель вышел в спешке из комнаты, распахнув дверь. В его планах было найти хоть кого-нибудь, не отвлеченного на хозяйственную суету. Багряные нити окутали ладонь, отдаленно перекликаясь с сеточкой вен у самой поверхности кожи. Несколько треугольных осколков поблескивали под тонкой кожей и особо не внушали опаску. Менее всего они утешали места порезов, поэтому их все же пришлось вытащить. Мешала только подступающая к поверхности кровь, насыщенно алым цветом скрывая в себе мельчайшие крупинки родственника хрусталя. Вглядываясь в эту смесь живой плоти и прозрачного хладнокровия бытия, не особо хотелось наводить панику, но все, что было в сердце Эриха, эта гнев на себя, за ту глупость, которую он сотворил. За свое поведение от самого начала, когда он переступил порог этого дома. Все не так. Да и какого черта он сюда вообще пришел. Совершенно не умея находить точки соприкосновения с людьми. Даже Бодлер, и тот, под руку попал. Никем иным, нежели запущенным идиотом, Эрих себя сейчас не считал. Он продолжал бы и дальше биться в кататонии собственного социального невежества, если бы не голос, обращенный к нему: - Прости, я могу чем-нибудь помочь? В дверном проеме стоял мужчина на вид чуть более тридцати лет, опрятной наружности и с располагающем к себе шлейфом добропорядочности. - У вас кровит рука. Насколько я могу судить, это приносит некие неудобства. Он прошел в комнату и подсел к Эриху, не дожидаясь приглашения войти, а тот не мог сказать и слова. Этот мужчина украл его внимание и по мелочам принуждал рассматривать себя, ведь в нем было столько незаурядного. Первое, что заметил Эрих, так это то, что он был слегка пьян. Второе, это его растрепанные, черные как смоль, волосы и эти глаза. Темные, как ночь. Где-то он их уже видел. Этими глазами смотрит на него Марсель, должно быть это.. - Густав! Я бы протянул руку, но вряд ли ты ее пожмешь. - С легкой иронией заметил внезапный гость и принялся оглядывать руку юноши. Что-то не давало ему покоя и он пристально вглядывался в нее. - Позволишь? - На секунду подняв взгляд на мальчишку, он взял его руку и почти не дыша, вынул еще несколько осколков, которые не были заметны на первый взгляд. Эрих так бы и сидел, уставившись на человека, который решил проявить к нему столь удручающую заботу, если бы не грань приличия, которую он более не желал нарушать. - Я Эрих Штольц. Живу неподалеку... - он бы хотел представиться еще как нибудь в более выгодном свете, но сейчас этот мужчина доставал из его руки осколки, не заметные никем более. - Да это же бабушка Марта Кляйн! Ну и вредная же была бабенция. Все детство ее недолюбливал. По делом ей. - Густав кивнул на разбитую фоторамку и действительно, на ней была изображена пожилая женщина с иссохшим лицом и потускневшим безжизненным взглядом. Эрих неожиданно для себя засмеялся, уткнувшись лбом в плечо малознакомого ему человека и на выдохе, покачивая головой, покаялся: - Приходить к кому-то в дом и разбивать фотографии с достопочтенной бабушкой, это вверх нецензурной аморальности. Больше, мне кажется, со мной не заговорят в этом доме. Только укажут на дверь, и быть может, мне удастся избежать судьбы изгоя общества. Густав как-то по особенному крепко сжал руку юноши и слегка ее потряс, якобы забыв о порезах повсюду. - Ты думаешь мы семья заносчивых снобов и совсем меры не знаем? Как бы ни так. За каждым таится свой грешок, Эрих, и твой в этом доме самый малый. Поверь мне. Эти слова странным образом отпечатались на сознании Эриха и он откинул голову назад, пытаясь убрать руку, но цепкая хватка Густава не позволяла этого сделать. - Ну что же...- в неком задумчивом бремени, Густав стянул с себя галстук и перевязал им ладонь Эриха, а тот, явно окончательно смутившись, перевернул ладонь к себе тыльной стороной и чуть сжал ее в кулак. Приглушенное - Спасибо...- сорвалось с его губ. * И затхлость запаха моей любви ушедшей, как вялые цветы, мне хочется вдохнуть.