Сторге

***

Лакированные вычищенные до блеска туфли раздавили ком влажной грязи. Из машины вышел мужчина в дельном костюме с иголочки и в расслабленном ажиотаже вольной походкой прошелся вперед. Следом за ним из авто вышел юноша, в белой рубахе расстегнутой на первые несколько пуговиц и светлых шортах прилегавших к его загорелым ногам. По началу этот дует казался неоспоримо нелепым, но позже всунутая купюра в мозолистую руку вышибалы решила все предвзятые конфликты. И эти обе странноватые фигуры зашли в постоялый дом, из которого доносились звуки ненавязчивого игривого джаза и гомон публики, которая явно искала развлечений в свой заключительный вечер выходного дня. Вдоль барной стойки высадилась целая делегация из кокетливых и говорливых дам, в полупрозрачных колготках и приталенных платьях с пышными юбками. Подолгу выпивая свой единственный коктейль они выискивали желанный клад, золотой билет, который принес бы конец голодным дням без единой крошки хлеба на полке, а еще инвестиции в их персоны. Тем не менее отсюда несло теплотой дурманных тел и сладким запахам табака. Юноша в сопровождении статного мужчины явно ощущал неловкость, войдя сюда, но заняв свое место за столиком почти у самой сцены, расправил плечи как важная птица. Конечно это все было сделано для того, чтобы не показаться сопляком. Густав сел рядом и проворно расстегнул все пуговицы своей жилетки, поблескивая золотистым перстнем на коротком мизинце. Чопорный официант во фланелевой рубашке малинного цвета вытянулся по штатному перед уважаемым посетителем и отточенным языком спровадил свое появление, желания узнать, чем же позабавить завсегдатая и новоявленную публику, покосившись на юнца рядом. Персонал здесь улыбался изнурительно широко, выманивая помятую купюру из широких карманов. От этого становилось не по себе. Вглядываясь в лицо этого официанта, Эрих заметил как свет софитов с блеском прикасался к его зубам и затмевал собою певичку на крохотной сцене позади, где с трудом размещался квартет. Эрих старался не зацикливать на нем свое внимание и стал вглядываться сквозь полумрак из сизой табачной дымки в силуэты вокруг. Выводом для него стало одно единственное чувство неловкости, при котором мерещилось, будто все смотрят только на него, а он сам не может и приблизительно разглядеть никого вблизи вытянутой руки. Внезапный хлопок по плечу вывел его из ступора собственных фобий. Это была теплая ладонь Густава, в заточении меж пальцами которой уже торчала сигара. - Впервые в таких заведениях, Эрих? Ну что ж. Приготовься, лучшее впереди. Пододвинув Эриху хрустальный стакан, наполненный бог знает чем, указал пальцем в сторону страдающей от нехватки внимания певички. Та вытягивала свою шею словно лебедь, округляя алый рот в драматических партиях своей до боли простой песни, но для нее это был ее звездный час и она рьяно старалась, натягивая на свои плечи пестрое боа, что постоянно спадало как будто случайно. Прижимая к губам стакан, Эрих почувствовал кисловатый аромат перегнившего винограда. Чуть поморщившись, он сделал отважный глоток взрослой жизни и в целом вида более не подал, что происходит что-то не то, чего он ранее не представлял. Девица на сцене пошатывалась перед ним тростинкой в пруду, опьяненная светом софитов или же чем покрепче, отчаянно сопровождая свою песню трагически поднятым взглядом куда-то вверх. Так требовал ее жанр и стиль представления. Она закончила, склонив голову и прикрыв глаза. Тут из зала раздался оглушающий игривый свист и бурные мужские овации. Только сейчас юноша заметил, что женщин здесь крайне мало и выглядят они под стать дешевой драпировке. Певичка прикрыла свое плечи боа и кокетливо семеня сошла со сцены. Эрих уж было обрадовался прекращению этого наигранной драмы, как вдруг заметил, что она идет прямиком к их столику. - Mon cher!! - и она уже кинулась к коленям Густава, усадив на них свои туго обтянутый платьем зад. Принимаясь поглаживать пальцами его подбородок и шею, она плела свои трели о чем-то лишь им двоим понятном, на что Густав посмеивался и прихлопывал ее по бедру. Дама не стеснялась в выражении своих эмоций и разного рода игривых жестах, что напоминало Эриху обезумевшую от солнечного жара куропатку. Лишь бы не быть участником этого нервирующего щебетания, он подлил себе в стакан кисловатого вина и оглушил его почти до дна. Этим и скрадывались его часы проводимые здесь. Через какое то время вокруг их стола появилось еще несколько девиц и важного вида господа, с которыми то и дело здоровался Эрих крепким рукопожатием, совершенно не запоминая их имен и должностей. Все они как один курили, потягивая толстые сигары сжимая их потрескавшимися сухими губами и поглаживая свои полуобнаженные инвестиции, украшенные брюликами и плохим вкусом. В какой-то момент Эриху стало невыносимо от абсурда происходящего и пылкая кровь поддатая осушенной бутылкой бургундского, выстрелила скоропостижной идеей раздать всем хорошего вкуса хотя бы в музыке. С легкостью покинув насиженное место, Эрих запрыгнул ну сцену и ретиво метнулся к пиано, стоявшем в темноватом углу. Публика не обратила на него никакого внимания. Мало ли чем решил заняться этот молодой человек. Быть может просто почистить инструмент от пролитого на него виски или стряхнуть горстку пепла. Но юноша приподнял клап и свет прожектора тут же направился на него. В затхлом полумраке послышался рокот незатейливой публики и кто-то свистнул из толпы: - Позовите лучше девку! На кой черт нам этот тощий клоун! Его реплику поддержали смехом некоторые инкогнито в зале, а дамы замахали перед собою веерами, учащенно хлопая ресницами. Певичка на ногах Густава вскрикнула: - Mon Cher! А не твой ли там друг? - ей показалось, что только она одна заметила пропажу Эриха, тем временем, как Густав все это время периодически окидывал его взглядом и пускал клубы дыма кольцами на пожелтевший абажур светильника в центре столика. Опустив руки на черно-белый лад, юноша вдохнул полной грудью и отопнул в сторону деревянный ветхий стул, скорее из-за брезгливости, жертвуя излишним напряжение в спине. И весьма внезапно по залу стала разноситься задорная мелодия, подкупающая своей легкостью и романтикой кошерной жизни. Пальцы шустро бегали по клавишам, отточенным тактом раздаваясь в приглушенные обертона и выводящие наверх яркие мажоры. Виртуозно разыгрывая композицию Джорджа Гершвина "Limehouse Nights", Эрих повиливал бедрами в такт и прикусывал губу, углубляясь во фривольное настроение. Его плечи тряслись в этой пляске заводных ладов и они же пробирали умы самых не раскрепощенных слушателей в зале. Ухмылки на довольных лицах постояльцев появлялись все чаще, а дамы закрутили своими плечами и до кучи приподнимали напудренные носики кверху, высказывая свое единоличное удовольствие от услышанного. Чарующей волной расходился звук от прокуренных стен и унимался лишь в возбужденных зрачках слушателей. Белые пряди спадали на лицо нотного грамотея, пока он как ошалелый играл, вдаваясь в обильное и сочное звучание все больше. Распаляясь в уединенном наслаждении, больше находясь с музыкой, а не с кем либо из здесь присутствующих. Прошагав резвым строем по клавишам на последних громких тонах, он оторвал свои ладони от инструмента и выдохнул пар, откинув голову назад. Публика завалила его шквалом оваций и довольных выкриков, а официант поднес ему бренди со льдом за счет заведения. Эрих честно поблагодарил всех отвесив нелепый поклон, но поспешил сойти со сцены в свое обычное притемненное местонахождение. Он вернулся за столик, где его стали тут же расхваливать. - Ты такой талантливый! Я прям вся повеселила от твоей музыки! - Певичка распалялась в похвале и тут же следом упрекнула Густава в том, что он скрывал от нее такой талант, - Ты не говорил, что у тебя такой талантливый друг! - Толкнув его плечом в грудь, она тут же кокетливо к нему прижалась, вытягивая из себя роль обиженной мадемуазель. Услышав это, Эрих залпом осушил стакан бренди и встал из-за стола. Вид у него был неважный и по нему было заметно, что данная компания доставляет ему неудобства. Не обращая внимание на зазывы восхищенных господ, он поспешил покинуть данное заведение, но его подвело его неумение пить. Перед глазами все расплывалось, а тело отказалось повиноваться приказам строптивого разума. - Черт... - отрывочно слетело с его губ. Весьма плохо осознавая, что происходит вокруг, Эрих пришел в себя только завидев бежевый потолок над собой. Чуть приподняв голову поспешил ознакомиться с новыми декорациями вокруг себя. В кресле, недалеко от окна, сидел мужской силуэт, держа в одной руке бокал. Он курил и терпкий аромат сигарет въедался в пожухлые обои свинцового цвета. Вся комната напоминала маленькую коробку с минимумом всего. Рядом на стеклянном столике виднелся раскрытый портсигар с голландскими тюльпанами. В комнате не был включен свет, но это и к лучшему. После вспышек прожектора глазам хотелось бы побыть в полноценном полумраке. За окном мигала красная вывеска, освещая своим назойливым светом контуры громоздкой мебели и окружающую тесноту. - Густав? - Чуть охрипшим голосом сказал Эрих, пытаясь окончательно разобраться в том, что его догадки не ошибочны и это действительно он. - Ты отлично расшевелил этот сброд. Мне понравилось. Такого я не ожидал. Что же... Прервав свою речь только чтобы сделать затяжку и выпустить дым спиральными витками под самый потолок, мужчина продолжил - ..возьму себе за честь знакомство с таким талантливым человеком. К сожалению, сам по себе, я не обладаю ни единым достоинством. Ни одним... - и сделав еще одну затяжку, он затушил окурок в хрустальной пепельнице. - Это не так! - Поспешил возразить юноша, сам не понимая почему, но все его красноречие рвалось в бой в защиту этого мужчины. Внезапная тишина ответила ему вниманием человека, сидевшего в кресле и Эрих собрав все мизерные остатки своей трезвости, четко продолжил говорить: - Я считаю, что суть каждого человека состоит в некой пользе, которую он так или иначе приносит, быть может не осознавая. И пусть он проживет все свои дни глубоко несчастным, это не делает его бессмысленным для других. Если бы не подоплеки эгоизма, люди бы не знали горя и страданий в поиске самих себя. - Немного помолчав, он добавил. - Мне так кажется.. Это заняло все его силы и от громкой речи внезапно начала раскалываться голова. Откинув невероятно тяжелую голову на подушку, Эрих стал высвобождать скопившейся под кожей жар, а вместе с тем стянул с себя рубашку, закинув ее куда подальше. Вся комната стала понемногу расплываться перед глазами и самым главным сейчас было не проиграть схватку с реальностью и хмелем в крови. Красное мерцание добавляло фантасмагорию во все, что он видел, тушуясь под новую, но особую постановку в назревающей сценке театра жизни. Все вокруг становилось таким несущественным и самим собой разумеющимся. И появившейся силуэт со знакомым запахом дуба, нависший над ним, не вызвал никаких опасений, а даже наоборот, раздался приятным ответом в виде гулких ударов сердца. Сгусток построенного тепла приблизился и опалил шею, с легким ощущением жесткой щетины. Это немного отрезвило, но следом прошлась волна тепла по поверхности всей кожи и выгибаясь, последовала беспринципная отдача вслепую. Поддаваясь на тепло, Эрих прогибался в спине и откидывал голову назад еще больше, почти не открывая глаз, ибо это не сыграло бы никакой роли в изменчивом ощущении происходящего. Горели его ключицы, плечи и запястья, принимая все те расточительные ожоги чужого тепла, которые распалялись вновь и вновь в расточительных поцелуях. Внезапно, тонкие пальцы юноши почувствовали влажные пряди волос и горячую кожу виска. Дотронувшись до чужого лба, он стер с него испарину и протиснулся пальцами в самую гущу темных волос. Сжимая их, ликуя от наслаждения на последнем издыхании. Перебирая пряди с такой же чувственностью свойственной игре на фортепиано, Эрих всем телом улавливал ритм поступающей опаляющей ласки и напористости, воссоздавая собою неторопливого, но громкого Людвига ван Бетховена. Вцепляясь в ворот чужой рубашки, который повлажнел от обилия пота проступившего на крепкой шее, искал опору в своих новых блуждающих ощущениях, овладевающие им до крупной дрожжи и разоблачая в каждом его выдохе юношескую несдержанность. Крепкие мужские руки с голодным желанием искали самые ранимые места на нежном теле, стягивая остатки одежды с загорелых ног. Древесный запах усиливался вперемешку со шлейфом табака и алкоголя, принимаясь околдовывать остатки морального сопротивления, внушая свою необходимость раскрепощенному телу. Резкими раскатами жгучей боли врезались острые зубы на тонкой коже напряженного торса. Из налитых кровью губ сорвался губительный стон, с полным признанием себя подчиненным. Не оставалась места в этом пространстве для физической безопасности. Темнота восполнила комнату за широкими плечами, с которых поспешно стягивалась помятая рубашка. Надрывные вскрикивания сладкой похоти вырывались из грудной клетки, обступив стеной всевозможные табу и последствия. Реальность ушла из под ног и перед глазами стало совсем темно. Ноты осязания разыгрывали вожделенную токкату, перебираясь внахлест раз за разом, увеличивая свой тембр и силу подачи. В беспрекословном повиновении телесный инструмент попал во влекомые руки мастера иного рода, где не было места компромиссам и пререканиям. Симфония жара с ярким вступлением и пылкой динамикой, отыгрывалась в стенах этой комнатки без лишних зрителей, словно генеральная репетиция перед дебютом, с наивной отдачей и безумным старанием.