Сторге

***

Небесные полотна сменялись узорами и теплотой красок, от лазуристо-голубого, до насыщенно багряного пыла. Оккупация стеной ливня сменялось на прохладу и свежесть ясного дня. Последние сорняки на полях иссохли от жары, подминаемые молодыми крепкими стеблями высоких лопухов и порослями иван-чая. Мельтешили бабочки. Кочевые птицы разорялись перепевом друг друга. Цикады отпевали свои трели, заполонив хвойную опушку леса. Сгущаясь ароматом плодов деревьев и кустарников, щедрый сезон жизни скрадывал будни различным досугом. Эрих все чаще задерживался к ужину, в прочем как и Марсель. Их общим увлечением стало времяпровождение вдали от домов и поселка. Им удавалось прокрадываться на покинутые участки и в одичавшие сады. Иногда с ними была Рут. Уж если она что-то находила интересным, ее было не остановить. Так, в широком радиусе нескольких миль от дома почти не осталось неисследованных клочков земли. Гладь полей и лесов была ими озучена как свои пять пальцев и по-домашнему их опекала. В один из таких дождливых деньков ребята выделили для себя одно чудное место : старинный дом в два этажа, располагающийся на границе леса и ржаного поля. У местных жителей исключено было всякое хапужничество и вандализм, поэтому покинутые дома долгие десятилетия оставались законсервированными музеями семейного быта, пока не превращались в былую труху. Новое пристанище было верхом архитекторской задумки, так как имея скромную площадь, внутри дом отличался уютом и простором. Многие вещи под слоем пыли и времени оставались нетронутыми, даже полки не прогнили, уцелели стекла окон и половицы под ногами скрипели не громче обычного. Прокрадываясь туда, первое время создавалось впечатление, что вот-вот из какой-нибудь комнаты выйдет хозяин или хозяйка дома и прогонит их взашей, но этого не случилось ни через неделю, ни через месяц. Так это место было официально обозначено их собственным логовом и приобретало характерные черты в свойственном им духе. На первом этаже повсюду стояли керосиновые лампы. Рут всегда заботилась об их заправке, так как этого добра у нее было навалом. Дед частенько давал ей поработать со своими инструментами и она рада была продемонстрировать свою смекалистость. Подкрутив то, что могло упасть, заколотив то, что выпирало, она укрепила балки дома и уверенность в себе, что это ей непременно зачтется на поприще жизни. Мальчуганы тоже не отставали в хозяйственной помощи и зараженные энтузиазмом рыжеволосой бестии, принимались обустраивать этаж за этажом. Натаскали мебели, всяких стульев, столешниц и диванов.Не то чтобы этого и до них здесь не было, но у каждого было свое представление об уютном углу, в котором можно бить баклуши. Расположили все как душе угодно, чтобы не создавать себе препятствий на проходу от дивана на кухню, где всегда в ящиках лежали натасканные фрукты с ближайших плодовой посадки. Излюбленным местом в этом обиталище стал чердак. Он напоминал небольшую темную комнатушку, с низким потолком, но самым высоким и красивым окном с цветным витражом. Марсель приволок сюда софу, оббитую красным штофом, и поставил ее у самого окна. Будучи даже один, он приезжал сюда, чтобы насладиться тишиной и в свете керосиновой лампы почитать вслух Шарля Бодлера, расхаживая от двери к стене и обратно. Через какое-то время было решено дверь логово снабдить замком, а ключ прятать в специальном месте. Это решение было принято после того, как количество приезжих на летний сезон увеличилось и за плод столь тяжкого и кропотливого труда стало как-то боязно. В один из таких вечеров, на затемненном чердаке, Марсель повадился в одиночестве перечитывать свои любимые животрепещущие стихи на безупречном французом, его литераторский покой был нарушен шумом исходящим с первого этажа. Хоть и стены были прочные, да еще и к тому же отремонтированы не так давно, в идеальной тишине слышался всякий шорох. Марсель понимал, что проникнуть сюда мало кто мог из посторонних, так как область вокруг дома, именуемая диким садом, не приводилась в порядок как раз для того, чтобы не вызывать малейшего желания пробиться к дому сквозь этот заслон высокой и недружелюбной зелени. Только ребята знали одну единственную скрытую тропку к дому, которая могла провести до самого порога, но все же опаска затаилась где-то в жилах. Отложив книгу на софу, юноша начал тихо спускаться по лестнице, стараясь прислушиваться изо всех сил, внушая себе, что способен уловить малейший звук. Но человеку претит быть ловким хищником, как и тенью от камыша, поэтому один единственный неаккуратный шаг и подлая доска тут же заныла во всеуслышание. Внизу послышалось: - Кто здесь? - Голос звучал волнительным и будто бы дрожал, но он сразу был распознан. - Рут? Спускаясь по лестнице, уже без попыток прокрасться, Марсель заметил девушку с красными щеками и потрепанным волосами. Такое не могло оставить кого-либо без внимания и он постарался подойти поближе, но был мгновенно пресечен. - Стой где стоишь. - Явно раздосадованная Рут небрежно вытирала свои щеки ладонями и смотрела в пол. - Даже здесь нельзя побыть одной. Так не хотелось, чтобы меня кто-то видел. Вот дрянь.. Не в силах больше сдерживаться, набирая воздух полной грудью и сжимая свои плечи, она прислонилась к книжному шкафу, задевая немногие из тех книг, что стояли на поле и те с грохотом полетели вниз, шлепаясь о дубовый пол. Марсель, застывший на месте, сжимая лестничные перила, вкрадчиво наблюдал, как все вокруг девушки цепенело в безграничной и подавляющей тишине. Удары книг об пол явились пушечными выстрелами, выбившими юношу из состояния ступора и он сделал несколько шагов навстречу. Книги все падали и эхом раздаваясь в пустоте, выбивали из сознания Марселя последние груды человеческого презрения. Видя эту сломленную фигуру перед собой, он поддался странному для него чувству. Все следовавшее далее, будто бы принадлежало не ему и не им было сотворено. Он подхватил одну почти рухнувшую на пол книгу и поставил ее обратно в ряд, поглядывая на заплаканную Рут. Она закрывала лицо руками и выжимала из себя воздух с тихим, но гнетущим воем. Казалось, что она распадалась на тысячу частиц, расслаивалась словно под острием невидимого ножа. И каждый немой вдох сопровождался клокотанием обезумевшего от горя сердца. Оказавшись к ней так близко, Марсель как-то рефлекторно обнял ее, укрывая собой ото всех призраков, которые блуждали среди этих стен, созданные в беспомощной агонии хрупкой девушки. Не отринув теплоту крепкой груди, Рут обхватила дрожащими руками его стройный стан и поддалась вперед, вытирая кончик носа и щеки оттянутым рукавом рубашки, признавая полнейшую свою слабость во всем, что с ней происходит. Глотая воздух, вжимаясь все больше в теплую крепкую грудь, она пленилась защитой и стойкостью, которую ей внушала поддержка друга. В груди Марселя раздавалась ноющая истома, столь удивительная для него, но и нечто знакомое было для него в запахе слез Рут, что-то уловимое только им двоим. Оттенок из прошлого. - У тебя кто-то умер? - Он знал о чем говорил. Печать от удушающей муки была особенной. Она ложиться свинцовой маской боли и полна лишь собственной бесполезностью. Это знакомо каждому, кто терял близких. Руки девушки сжали сильнее джемпер на пояснице Марселя и тихим голосом, находя в себе последние силы, с большими усилиями ответила: - Дедушка... Больше никто из них не проронил и слова. Марсель оставался опорой между ее болью и живой реальностью. Это именно то, что требовалось от него сейчас.