Душа неприкаянная.

***

      Иисус ехал на переднем сидении рядом с молодым молчаливым водителем и равнодушно смотрел на дорогу. За ним быстро и бесшумно ехали ещё три машины. В первых двух, дорогих и абсолютно одинаковых джипах, сидели его головорезы. Крепкие, высокие, неразговорчивые, коротко стриженые ребята, те, кого Иисус нанимал специально для таких дел — кровавых и малоприятных разборок. А позади в старом чёрном «Форде» ехали Санчо и Алехандро. Иисус встретил их на дороге, они сидели в машине и о чём-то горячо спорили. Иисус даже не остановился, он лишь подал знак водителю, чтобы тот посигналил и промчался мимо. Братья поехали следом.       Чёрная беспроглядная мгла за окном, и полная тишина, иногда нарушаемая редкими и тревожными вскриками диких зверей или шелестом крыльев ночных птиц. Иисус никогда не слушал музыку. Он считал это слабостью, считал, что любой, кто слишком увлечён чем-то, будь то музыка, женщины, азартные игры, живопись — обречён до конца своих дней быть рабом своего хобби, и это рабство делает его слабаком. Он не считал музыкантов за людей. Их глупое и недостойное мужчины занятие Иисус презирал, поэтому его особенно задевало то, что именно Шнайдер влез в его дела, и именно Шнайдер нарушил порядок и спокойствие в созданном им мире; в мире, где до этого дня каждое действие согласовывалось с ним, и каждое противодействие должно было быть непременно им одобрено.       — Ты любишь музыку? — спросил он у водителя.       — Иногда.       — Rammstein, знаешь таких?       — Слышал, — отозвался водитель и немного помолчав, добавил. — «Du Hast», нормальная песня.       — Ты знаешь, что барабанщик этой группы и один из гитаристов влезли в мой бизнес, грохнули Родригеса и теперь пошли на наш аэродром.       — Нет.       — Ты думаешь, если мы прикончим этих говнюков, это нам чем-нибудь грозит?       — Я просто шофёр, незачем мне об этом думать, босс.       Иисусу ухмыльнулся, ему нравился этот парень, ему всегда нравились простые парни, не задающие лишних вопросов и не сующие нос в чужие дела.       — Молодец, правильно мыслишь. Далеко пойдёшь, — сказал он и снова отвернулся к окну.       Они съехали с трассы на грунтовую дорогу к аэродрому. Этот аэродром был здесь уже много лет, и вот уже как лет пять он перестал приносить всякую прибыль. Раньше, когда предшественник Иисуса стоял у руля, его использовали для перевозки наркотиков в разные уголки Южной Америки. Но Иисусу это не нравилось, он предпочитал понятные и ясные схемы, он не доверял самолётам, и в особенности пилотам, поэтому прекратил все перевозки, поручив это дело другим людям. Он не продал самолёт лишь потому, что иногда использовал его, чтобы тихо и незаметно покинуть страну или переправить кого-нибудь через границу, кого-нибудь без документов и права покидать город.       Самолёт был оформлен на выжившего из ума старика, живущего в лачуге на территории аэродрома. Когда-то в былые времена этого старика знали под прозвищем Инквизитор, предшественник Иисуса использовал его для расправы над неугодными, но, когда Иисус пришел к власти, старик был уже слаб и беспомощен. Целыми днями он сидел в своей лачуге и разглядывал старые фотографии, а ночами просыпался от кошмаров, в которых его жертвы преследовали его. Иисус узнал всё это от его сына — Аарона. Большого, глупого, трусливого, но очень амбициозного человека, который работал на него и выполнял мелкие поручения, но чаще сплетничал и рассказывал обо всех тех, кто имел неосторожность с ним пооткровенничать. Сам Аарон называл себя информатором босса и очень этим гордился. Именно от него Иисус узнал, что старую Сессну иногда используют для перевозки туристов из Колумбии в Лиму, зарабатывая на этом огромные деньги. Он собирался разобраться с этим, но потом плюнул и оставил всё как есть. Туристов было совсем мало, и они никоим образом не могли помешать его делу, а человек в Колумбии, занимавшийся этим, был надёжным, и такой маленький грех он мог ему простить. Но сейчас он намеревался раз и навсегда прекратить это. Иисус хотел уничтожить аэродром, потому что в свете новых событий аэродром стал слабым звеном в его цепи, и он готов был пожертвовать им ради дела.       Дело было не только в Шнайдере, минут двадцать назад ему позвонил человек из полиции и сообщил, что Ральф, тот, кто сдался детективам, вытащив таким образом Шнайдера из тюрьмы, заговорил. Ему пообещали свободу, и Ральф рассказал полицейским об аэродроме. Ральф был пешкой, он ничего толком не знал, но даже те крохи информации, которые он мог предоставить ФБР, могли создать множество проблем Иисусу. Он и так уже потерял канал сбыта товара через агентство аренды машин. Их Нью-Йоркский филиал накрыли, накрыли агентство в Лиме, и ему пришлось в срочном порядке распускать все многочисленные филиалы по Северной и Южной Америке, теперь и аэродром…       Иисус был очень зол, он не знал, где сейчас Шнайдер со своим другом, но надеялся, что застанет их в доме старика. Если музыканты работали на ФБР, то наверняка они пойдут к его людям, самым слабым и бестолковым (более бестолкового человека, чем бывший Инквизитор со своим маразмом и чувством вины за грехи прошлых лет, представить было сложно), и будут выведывать всё о его деле. Иисус боялся не столько старика, тот уже давно ничего не знал, а если что и знал, то наверняка всё забыл, сколько Аарона, трусливого подонка, распускающего слухи и язык. Иисус прекрасно понимал, что если Аарона прижать, то он тут же всё разболтает, а вот он, в отличие от Ральфа, знал многим больше. Иисус посмотрел в окно и увидел мелькнувшую тень в деревьях.       —Стой! — крикнул он водителю.       Машина резко остановилась. Иисус достал пистолет и вышел из джипа. Две другие машины, ехавшие следом, тоже остановились и из них стали выходить его люди.       — Я кого-то видел там, в деревьях. Проверьте, может, это те, кого мы ищем, — приказал Иисус и немного подумав, добавил. — Найдёте ублюдков — тащите ко мне. Хотя, чёрненького с ёжиком можете мочить, а второго оставьте. Мне очень нужно поговорить с ним.       Его люди вернулись минут через пятнадцать, он ждал их в машине.       — Там никого, босс, — сказал один из ребят, Иисус с трудом отличал их при свете дня, а в такой темноте они все стали для него на одно лицо.       — Ясно, — сказал он. — Значит, какой-то зверь. По машинам. Едем быстрее.