Туда и Обратно или Не хуже, чем в Алой книге

Амбара или конюшни, в которой можно было разместить лошадь, у мистера Фолинса, увы, не было. Маленькая пристройка к дому, где дядюшка одно время держал пони, давно пустовала, превратившись в склад сломанной мебели и прочего, что хранилось под девизом “А вдруг когда-нибудь пригодится?”. Запасать сено было делом хлопотным, и дядюшка Робб предпочитал тратить время на пополнение запасов другой травы. Впрочем, большинство соседей мистера Фолинса придерживались того же мнения и лошадок у себя держали только те, кому частенько приходилось ездить на ярмарку. А конюшня, в которой можно было разместить такого большого коня, а не пони, и вовсе была только у одного кузнеца. — Наш Болджер лучший кузнец во всем Шире, — рассказывал мистер Фолинс роханцу по дороге до дома. — К нему со всех концов едут, заказы делают, и с громадинами… с людьми, то бишь, — покраснев, спешно поправился он, — он тоже дела ведет, как и его отец. Так что у него можно будет оставить твоего коня, уважаемый, пока у того раны не заживут. Но к нему сможем пойти только утром, не принято у нас вваливаться посреди ночи... Когда, уже во дворе возле дома мистера Фолинса, Эобдур смог промыть раны коня, выяснилось, что они были не такими уж страшными, как казалось поначалу. Однако ж всё равно требовалось время для того, чтобы те затянулись и роханец мог двигаться дальше, а значит, и коню, и его всаднику нужна была крыша над головой, и мистер Фолинс не мог допустить и мысли о том, что новый знакомый остановится хоть где-то, кроме его дома. Он, конечно, убеждал себя в том, что это всего-навсего долг гостеприимного хозяина, ничего более, желание поддержать репутацию хоббитов, и гнал от себя мысли о том, что он хотя бы таким путем пытается поучаствовать в чужом приключении, ведь на свои у него никогда в жизни не хватит ни храбрости, ни силы. Роханец одним своим видом убеждал в этом мистера Фолинса, в том, что приключения и подвиги созданы только для таких могучих людей. Так что, вместо того, чтобы пойти спать, он остался с гостем во дворе, чтобы дождаться рассвета и помочь ухаживать за израненным конем. Хотя, положа руку на сердце, лучше было бы сказать, что он старался не мешать, толку от него в таких делах из-за отсутствия опыта не было. Поэтому мистер Фолинс больше наблюдал, сидя в сторонке с трубкой, вроде бы как чтобы время за разговором летело быстрее, но на самом деле ему просто нравилось смотреть, как Эобдур, прихватив кожаным шнурком светлые волосы, чтоб не мешались, ухаживает за своим израненным конем, нравилось слушать, как тот ласково разговаривает с Охрой, уговаривая того потерпеть. Магия, может, давно ушла из мира, только вот в том, как конь слушался всадника было что-то волшебное, будто он и впрямь понимал то, что ему говорят, покорно и даже с радостью подставляясь под руку. Когда мистер Фолинс, не утерпев, сказал это роханцу, тот только фыркнул. — Конечно, понимает, а как иначе? Кони умные создания, может, даже поумнее некоторых людей. Мистер Фолинс глубокомысленно затянулся трубкой, кивнув — с этим он был полностью согласен — и снова спросил: — Все роханские кони так слушают своих владельцев? Эобдур глянул на него, без улыбки, и мистер Фолинс даже поежился: на мгновение взгляд роханца стал таким холодным и острым, что поневоле захотелось куда-то спрятаться. — Мы им не хозяева, а они нам не слуги — друзья. — Помолчав, сказал наконец, всадник. Потрепал по гриве коня, легонько отвел в сторону сунувшуюся к нему в лицо морду, будто бы Охра полез целоваться. — Ну, не балуй! Можно насильно сделать кого-то своим рабом или слугой, но вот сделать другом… Не выйдет. Если конь не сочтет тебя достойным своей дружбы, он не будет тебя слушаться, подведет в самый тяжелый момент… Эобдур рассказывал, как роханские кони спасали своих всадников, а мистер Фолинс слушал, завороженно, как сказку. Всё это — и рассказ, и сам нежданный гость — и вправду казались ему чем-то нереальным и сказочным, как и вообще всё, что было за пределами Шира. Он видел карты, читал и Алую книгу, и воспоминания Сэмуайза Гэмджи, ему доводилось собственными глазами увидеть хранящиеся в доме дальнего родственника доспехи Перегрина Тука — рыцаря Гондора и даже украдкой потрогать их. И всё равно далекие земли были для него только словами, чем-то таким, что никогда не будет иметь к нему, простому хоббиту, никакого отношения, а сейчас, пока он слушал роханца, в мистере Фолинсе рождалось странное и, наверное, даже неприличное желание отправиться в путь, куда глаза глядят, чтобы увидеть, есть ли и вправду мир за пределами Шира. К кузнецу они отправились на рассвете, даже не выпив утреннюю чашечку чая — роханец отказался, твердо сказав, что сначала нужно позаботиться о коне. Мистер Фолинс толком не поужинал, не сомкнул ночью глаз ни на минуту, что было для него совсем уж из ряда вон, и теперь ноги у него заплетались. Он даже оступился на знакомой тропке, попав ногой прямо в кусты шиповника, и еле сумел выдрать ногу из недружелюбных объятий колючих веток. Бедный мистер Фолинс едва не заплакал, ощутив, как болит исцарапанная нога, но при роханце обращать внимание на такой пустяк было стыдно. Поэтому он выпрямился и пошел следом за Эобдуром, неосознанно стараясь держаться так же прямо и гордо, как и его спутник. Болджер охотно разрешил оставить коня у себя на время. “Еще бы не охотно, за такую-то цену!” — мрачно подумал мистер Фолинс. Правда, когда роханец сказал, что денег у него маловато, едва хватит на еду для Охры и лекарственные травы, радушие кузнеца увяло на глазах. Мистер Фолинс торопливо попытался предложить заплатить за Охру из своего кармана, пусть денег и жалко было до слез, но всадник покачал головой. — Я могу отработать, почтенный, — спокойно и почти весело предложил он Болджеру. — В твоей кузнице для меня наверняка найдется дело. Меха раздувать, молотом работать... я всё могу. — И руки не побоишься испачкать? — буркнул кузнец себе под нос, явно смягчаясь и прикидывая, что б такого поручить приезжему. Мистер Фолинс тут же за спиной роханца состроил Болджеру страшные глаза, чтоб тот не наглел, но тот успешно сделал вид, что смотрит мимо. — Не побоюсь. После того как Болджер с Эобдуром договорились о времени, когда тот будет приходить работать в кузнице, мистер Фолинс повел роханца к травнице, что жила недалеко от кузницы и приходилась Болджерам пятиюродной теткой по материнской линии. Кажется, самому мистеру Фолинсу она тоже доводилась родней, но он малодушно решил это не выяснять, предпочитая держаться от тетушки Северины на расстоянии. Хватило ему в хоббичьей юности наслушаться от желчной старушенции про “трубкокуров проклятых”, да и сейчас, даже при незнакомце, она, того и гляди, не постеснялась бы громогласно отчитать мистера Фолинса за всё сразу: и за происхождение, и за трубочное зелье, и за несолидный вид, и за то, что не так, как подобает, поздоровался. Так что мистер Фолинс предпочел остаться за воротами, дожидаясь, пока роханец наберет у вредной бабки нужных трав. Он тяжело прислонился к заборчику возле дома — недалеко от калитки стояла удобная даже на вид скамейка, но присесть на нее без разрешения тетушки Северины не рискнул бы самый пропащий хоббит. Голова у мистера Фолинса кружилась и от недосыпа, и от голода, он вспомнить не мог, когда такое вообще было, что он пропустил и утренний чай, и первый завтрак, маковой росинки во рту не было, а солнце уже явственно намекало на то, что пора бы садиться за стол и посвящать время второму завтраку. Кажется, что-то такое было написано на его лице, потому что Эобдур, вышедший от тетушки Северины с кучей полотняных мешочков, тут же сказал: — Ты, наверное, голоден? Я вот бы не отказался перекусить. Может быть, мы зайдем в ближайшую таверну? Мистер Фолинс горестно хмыкнул, выпрямляясь и поморщился — пострадавшая в неравной схватке с шиповником нога немедля дала о себе знать. — Сразу видно городского жителя! До ближайшей таверны тут куда дальше, чем до моего дома, да и она сейчас закрыта, рано слишком… — Я не городской, я степной, как все эорлинги, — поправил его роханец, а мистер Фолинс махнул рукой в сторону своего дома. —Позавтракаем у меня. Ну и пообедаем заодно. Он пошел впереди, стараясь не хромать, но, кажется, не очень-то у него это получалось. Какое-то проклятье, не иначе, преследовало с детства мистера Фолинса, связанное с колючими кустами: бесследно их встречи не проходили, хоббит всякий раз выковыривал из ноги шипы, и вот сейчас тоже придется сидеть и пытаться достать проклятую занозу… — Стоять. Эобдур со спины сказал это тихо, но так повелительно, что мистер Фолинс резко остановился, прежде чем успел сообразить, что делает. Роханец, который, оказывается, совершенно бесшумно успел приблизиться почти вплотную, наклонился к нему и взял хромую ногу под колено и пятку. Руки у него были такие горячие, что это ощущалось даже сквозь плотную ткань штанов, а уж на голой коже (пусть и на ступне, где кожа была загрубевшей) они почти обжигали. От неожиданности мистер Фолинс пошатнулся, и, чтобы не упасть, схватился за плечи человека. — Ты что делаешь?! От испуга и смущения он едва ли не заорал в голос — верх невоспитанности! — и из-за соседского плетня тут же высунулась голова Ноба Глубокопа, который с нескрываемым любопытством на них уставился. Мистер Фолинс вспыхнул так, что от его лица впору было каминные спички разжигать — ну вот, разговоров теперь по всей округе на ближайшую неделю будет... — Тебе тяжело идти, давай я тебя донесу, — спокойно предложил ему роханец как ни в чем не бывало, будто и не замечая того, что хоббит смутился почти до слез. — Ну знаешь ли, уважаемый! — мистер Фолинс высвободил ногу и даже на несколько шагов отступил. С человека сталось бы схватить его в охапку и тащить домой силой, а вот тогда уж точно разговоров не на неделю, а на месяц будет. Спохватившись, что Глубокоп стоит в паре десятков шагов и неторопливо набивает трубку, явно собираясь со всеми удобствами послушать разговор, мистер Фолинс понизил голос до свистящего шепота. — Я, может, и не героический всадник Рохана и даже не Тот Самый Тук, но дойти до дома я в состоянии сам! Роханец серьезно кивнул, мол, как скажешь, почтенный хоббит, вежливо пропустил вперед, и до самого дома мистер Фолинс гадал, впрямь ли Эобдур понес бы его до дома на руках. Едва за ними захлопнулась входная дверь, как роханец тут же снова велел мистеру Фолинсу усесться на сундук, стоящий в коридоре, чему мистер Фолинс подчинился, надо сказать, с куда большей охотой: нога разболелась уже не на шутку, да и устал он изрядно. Как только он опустился на сундук с блаженным вздохом, Эобдур, облизнув пальцы, снова опустился к его ноге, внимательно рассматривая царапины и осторожно к ним прикасаясь, а у мистера Фолинса совсем уже не было сил, чтобы с ним спорить. Ойкнул только, когда тот нащупал обломок шипа в ранке. — Колючка в ноге застряла, — сообщил роханец, и усмехнулся. — Вообще, от такого защищают ботинки и сапоги… — Хоббит в сапогах, скажешь тоже! — возмутился мистер Фолинс. — Это уже какое-то извращение... “Про извращение сказал, не подумав” — это промелькнуло в голове у мистера Фолинса, когда роханец наклонился ниже к его ноге, накрыв ранку горячим влажным ртом, а потом ловко вынул занозу зубами, раньше, чем потрясенный мистер Фолинс смог вымолвить хоть слово против. А уж когда Эобдур с невозмутимым видом сплюнул колючку себе на широкую ладонь, все мысли будто вихрем вынесло у хоббита из головы, уж больно этот незатейливый жест напомнил ему одну хоббитаночку и их недавние шалости на сеновале во время празднования Прощания с зимой… Пока он, чуть ли не раскрыв рот, таращился на человека, не в силах отвести взгляд, роханец легко поднялся на ноги и сказал, улыбаясь: — Ты обещал завтрак, уважаемый, если я правильно тебя понял. Не хотелось бы злоупотреблять твоим гостеприимством, но я бы не отказался заморить червячка, и от возможности прикорнуть на часок — тоже. Мистер Фолинс и сам был не прочь прикорнуть, и не на часик, а на три или четыре, так что накрыть стол, как положено, у него, к сожалению совсем не было сил. Он ограничился тем, что выставил на стол кувшин молока. Глиняные плошки с медом и вареньем стояли еще с ужина, хоббит добавил к ним плошку с маслом, принес из кладовой буханку хлеба, и глубокую миску с кексами. — Я читал, что эльфийский лембас может долго храниться и не портиться, — сказал он, подбросив один на ладони. — Эти кексы тоже хранятся подолгу, и через полгода они только вкуснее становятся, когда созревают. У нас их хозяйки пекут на праздник Середины Зимы, и запас должен быть такой, чтоб хватило до следующего праздника. Есть дома такой запас — значит, весь год в доме будет полная чаша. — Вкусно, — одобрительно кивнул Эобдур, откусив от своего. — Сам стряпал? Мистер Фолинс смутился. — Нет, — признался он, разведя руками, — не умею. Я пробовал, несколько раз, всё делал в точности как в кулинарных записях тетушки написано, даже песню особую пел, пока месил тесто… Но никак. У Розочки из нашего трактира который год заказываю… И не я один, они эту выпечку мешками по домам развозят! — Что ж, надо будет взять их с собой да побольше, когда соберусь в дорогу, — улыбнулся роханец, а мистер Фолинс почему-то расстроился. Единственным местом, где человек в доме мистера Фолинса мог лечь и вытянуться в полный рост, была столовая, возле камина. Хоббиту было откровенно неловко укладывать гостя на пол, но тот только улыбнулся в ответ на сбивчивые извинения: — В дороге спать приходится и не в таких условиях, любезный хозяин. Под голову Эобдур сунул подушку с любимого кресла мистера Фолинса, где тот читал вечерами напролет. Вместо одеяла хоббит принес ему покрывало со своей кровати, легкое, но теплое. — Второго одеяла у меня нет... — Я думал, у хоббитов дом ломится от запасов всего на свете, а не только кексов. Мистер Фолинс уже собирался обидеться, но глядя на улыбку роханца это почему-то совсем не получалось. Он только сдвинул широкие брови, делая оскорбленный вид: — Как ты мог заметить, уважаемый, я не самый обычный хоббит! Он бы мог рассказать, что конечно, в его доме были запасы и подушек, и одеял, и посуды, всего этого добра хватило бы, чтоб по-королевски разместить добрый десяток гостей, но недавно у Петуньи, многодетной вдовы мельника, в доме случился пожар, в котором сгорело всё имущество, и мистер Фолинс отдал все подушки, перины и одеяла ей… Да только роханец уже спал, едва успев коснуться щекой подушки, и мистер Фолинс, у которого тоже слипались глаза, побрел к себе в спальню, чтобы вздремнуть часок-другой. Проснулся он уже на закате. От души потянулся в постели и замер, вспомнив о госте в доме. Накинув халат, мистер Фолинс поспешил в столовую, только там никого не было. Подушка лежала на привычном месте, на кресле же лежало свернутое покрывало. На кухне не было никого, да и во всей норе, по которой мистер Фолинс прошелся, было пусто. — Приснилось мне всё это, что ли, — пробормотал себе под нос мистер Фолинс, ощутив при этой мысли что-то очень странное и весьма похожее на разочарование. Вздохнув, он согрел чайник, на скорую руку сделал яичницу с беконом и горячие бутерброды с сыром, вроде бы как завтрак приготовил, хотя по времени это был ранний ужин. После перекуса можно было бы усесться возле камина с трубкой, но мистер Фолинс, помявшись, сунул кисет в карман и с трубкой в руках отправился к кузнице. Во дворе возле конюшни хрустел овсом большой черный конь и при виде его у мистера Фолинса почему-то екнуло сердце. Роханец обнаружился в кузнице. Стоял возле горна, снова без рубахи с подвязанными волосами, бил молотом по какой-то заготовке, и по его уверенным движениям было видно, что для него это занятие не в диковинку. Болджер, точивший меч рядом, с интересом о чем-то расспрашивал человека, а в задних дверях кузни то и дело виднелись разрумянившиеся мордашки дочерей кузнеца, что подглядывали за гостем. Мистер Фолинс, прислонившись к ограде, медленно набивал трубку, не отрывая взгляда от Эобдура, несколько раз затянулся и только через пару минут понял, что он пытается покурить ее незажженной.