Туда и Обратно или Не хуже, чем в Алой книге

Когда мистер Фолинс читал Алую Книгу, которую он в последние дни вспоминал очень часто, ту часть, где Фродо Бэггинс и его спутники попали в Лориен, почему-то больше всего ему хотелось попробовать лембас. Он это никому никогда не говорил, однако же лембас представлялся ему какой-то сказочной, невероятно вкусной едой. Реальность и тут больно щелкнула по носу — тот самый хваленый лембас оказался всего-навсего высушенными тонкими лепешками, не очень-то вкусными и не так чтобы слишком дающими сил. Как там было в летописи? Одного лембаса хватит взрослому мужчине на день тяжелой работы? Ха, не тут-то было! Они скакали третий день уже, останавливаясь на ночлег без костра: роханец тревожился из-за возможной погони. Так что вместо горячего сытного ужина — вот вам, мистер Фолинс лембас или кекс, на выбор, с холодной водой, чтоб запить. И даже трубочку выкурить было нельзя: Эобдур строго-настрого запретил, мол, запах у трубочного зелья уж больно своеобразный, может навести на след. И есть после трубочки будет хотеться куда сильнее, так что лучше было потерпеть. Хоббит все эти доводы счел безусловно разумными, но хорошего настроения ему это не прибавило. На третий день, когда они уже в сумерках укладывались спать под пологом огромного дерева, свесившего ветки почти до земли, хоббит не удержался. — Я всегда считал, что эльфийский лембас — это что-то такое чудесное… — сказал хоббит после скудного ужина, зябко кутаясь в плащ и пытаясь поудобнее примоститься. — Что он сил придает и всё такое. — Так и было, — помолчав, ответил Эобдур, лежащий рядом. — Лембас, испеченный руками эльфов, не черствел и не портился. Придавал силы, мог помочь исцелиться раненому… Он даже вкус менял, будто бы превращался в то, что могло напомнить о доме. Тот, что у меня с собой, испечен в точности по их старому рецепту, но руками людей. И он и впрямь всего-навсего дорожный хлеб… — Жаль, что нельзя попробовать настоящий, — вздохнул хоббит. — Я пробовал… Давно. Во время одного из первых походов нам выдали несколько штук из запасов самого государя, на самый черный день, уж в больно неприятное местечко нам тогда нужно было лезть. — Куда это? — Не могу поведать, прости. Одно могу сказать, если бы не тот дорожный хлеб, к которому когда-то прикасались руки эльфов, нам бы пришлось куда солонее. Он и вправду разгонял мрак на сердце. — Вот, что бы мне определенно не помешало, — пробормотал хоббит себе под нос, но Эобдур его услышал. Мягко усмехнулся, коснувшись плеча хоббита. В темноте, царившей под деревом, лица роханца не было видно, но мистер Фолинс был готов поклясться, что тот улыбается. — Завтра мы сможем развести костер. И даже приготовить ужин на огне. Как, почтенный, это хотя бы немного тебя порадовало? — Если ты скажешь, что и трубку завтра выкурить можно будет, то я скажу, что в таком случае мне и эльфийского лембаса не нужно. Роханец не обманул, и мистер Фолинс тоже. Когда на следующий вечер он наконец услышал треск костра, который они развели в развалинах какой-то башни, грелся возле него, его будто разом отпустила усталость последних дней, и даже тело, измученное скачкой, кажется, болело меньше. Он сидел рядом с маленьким, но жарким костерком и жмурился, глядя на пламя. А когда мистер Фолинс достал кисет и трубку, вечер определенно стал самым прекрасным за последнее время. — Второй у меня нет, так что трубку придется курить опять по кругу, — сказал он Эобдуру, но тот с сожалением на лице покачал головой.. — Чуть позже. Отдыхай пока, я скоро приду. — Он положил возле хоббита свой кинжал, который для мистера Фолинса вполне мог сойти за небольшой меч. Хоббит вскинул на него испуганный взгляд, но человек ободряюще улыбнулся. — Здесь безопасно. Это развалины старой сторожевой башни эльфов, никакое зло сюда не сунется, а дикие звери пройдут мимо, не заметив. — А меч тогда зачем? — Просто на всякий случай. Я быстро вернусь. Поддерживай огонь. Мистер Фолинс открыл было рот, чтобы возразить, но роханец исчез в зарослях. Даже на взыскательный слух хоббита передвигался он вполне неслышно, особенно для таких неуклюжих созданий как люди. Мистер Фолинс с запоздалым смущением подумал, что надо было все-таки вызнать у роханца, куда тот направился, и предложить свою помощь… Но он так устал, и у него так болело все тело, просто от пальцев на ногах до кончиков ушей, что встать от огня и пойти в темноту было просто выше всяких сил. Хоббит поуютнее завернулся в плащ и начал неспешно раскуривать трубку, наслаждаясь отдыхом. «Кажется, в приключениях вот это — самый приятный момент», — сонно думал он, глядя на танцующие языки огня, с удовольствием ощущая тепло, идущее от костерка. — «Когда ты останавливаешься в пути, и тебе пока никуда не надо торопиться, и можно отдохнуть да выкурить трубочку… Или две». Мистер Фолинс успел докурить трубку до конца, когда в лагерь вернулся Эобдур, неся с собой тушку молоденького поросенка. — В наших краях, — мрачно сказал хоббит, выбивая трубку о камень развалившейся кладки, к которой сидел прислонившись, — за такое ты бы удостоился порицания. Что это за охота на таких-то крошек! Браконьерство это! Да и матка могла бы разодрать за детёныша. — Могла бы, — согласился роханец, устраиваясь у огня, чтобы разделывать поросенка. — Но не разодрала, как видишь. Я был очень осторожен. — Я бы мог просто поставить силки на кроликов. — На силки времени нет, а кое-кому тут нужно хорошо питаться, чтобы не исхудать. Без завтраков, вторых завтраков и прочего. Мистер Фолинс выпрямился и подобрался, чтобы казаться чуть выше и стройнее. Сурово посмотрел на Эобдура, который будто бы прикусил губу, чтобы сдержать смех и пониже склонился над разделываемой тушкой, ощутив взгляд хоббита. — Я думал, это в твоих интересах, чтобы я похудел. Ну, в интересах твоего драгоценного коня, чтобы ему не приходилось нести двойной груз. — Знаешь, когда я был у вас в гостях и помогал в одном из садов выкорчевать старое дерево, я случайно услышал разговор ваших, без всякого сомнения, почтенных дам. Они издалека обсуждали меня… Ну, не настолько издалека, чтоб я не слышал. Как я понял, быть худым как щепка, у вас чрезвычайно порицается. Порядочный хоббит должен быть круглым! Мне бы не хотелось, чтобы к твоему возвращению домой ты потерял весь свой… кхм… авторитет. — То есть весь поросенок исключительно для меня? — уточнил мистер Фолинс, которому стало одновременно и смешно, и грустно от слов Эобдура про «возвращение домой». Вроде бы он сам днём, пока они мчались на Охре через лес, думал о том, что хотел бы сейчас оказаться в своей норе, в уютном кресле возле камина, а не отбивать многострадальный зад во время этой скачки. Но поди ж ты, стоило роханцу упомянуть про Шир, как это желание позабылось и растаяло, словно дым от порыва ветра, будто его и не было. — А ты поужинаешь воздухом? — Не хотелось бы, конечно, но я могу. Как-то нам пришлось три недели скрываться на землях непокорившихся вастачьих племен, никак не могли выбраться, охотиться было нельзя и провианта не было. По кусочку лембаса вечером только можно было сжевать. Я тогда сильно исхудал, но не обращал внимания, пока не оказался у умельца, который татуировки бьет. Аккурат тогда решил набить рисунок на груди, и это оказалось очень больно: игла по кости постоянно попадала. Эобдур, пока рассказывал, ловко нанизывал на ветки кусочки мяса, чтобы поджарить над углями. — Получается, легче всего бить татуировки хоббитам. — Мистер Фолинс задумчиво полюбовался на свой животик, представив на нем какой-нибудь красивый рисунок или надпись эльфийской вязью. — Хочешь татуировку на животе? — пошутил Эобдур, перехватив взгляд хоббита и тот, неожиданно смутившись, огрызнулся: — Конечно. «Аш назг дурбатулук» вокруг пупка. И в тот же миг тени вокруг костра сгустились, тьма стала неестественно густой, навалилась со всех сторон. Нет, не со всех — хлынула с севера. Мистер Фолинс ощутил, что воздух, ставший ледяным и вязким, замер в горле, не давая сделать вдох, а в ушах сквозь глухой ток крови будто слышалось карканье воронов из Дол-Гулдура. Несколько ударов сердца — и всё закончилось, будто не было. Хоббит, закашлявшись, дрожащими руками ощупывал горло, пытаясь найти ту невидимую удавку. — Мы уже слишком далеко на севере, — тихо сказал Эобдур. В голосе его, как ни странно, не было ни гнева, ни желания запугать хоббита. Он просто предупреждал. — Не надо говорить это даже в шутку. — Я понял, — хрипло сказал хоббит. Его мелко потряхивало от холода, и даже теплый плащ, в который он завернулся, не спасал от этого мертвенной стужи, прошедшей через все тело мгновенной колючей волной. Роханец подкинул в костер сучьев, чтобы пламя разгорелось ярче и потом улыбнулся — не просто так, а глядя на хоббита, и от этой улыбки ледяная рука, сковавшая сердце, разжалась, будто испугавшись. Только вот досада на себя не отпускала. Мистер Фолинс с горечью думал, что он всегда считал себя чрезвычайно благоразумным хоббитом, и что, если бы ему довелось оказаться в отряде гномов или среди Хранителей, он никогда бы не совершил каких-то глупых ошибок, что он был бы умнее. И вот, пожалуйста, сам прекрасно увидел, чего стоит всё его благоразумие… Стыдно было ужасно, благо, что Эобдур не стал его попрекать. Сидел возле огня, карауля готовящееся мясо, напевал себе под нос что-то негромко. Простой, даже незатейливый мотив, слыша который, хоббит представлял себе бесконечные, от одного края неба до другого, поля, заросшие серебристо-зелеными травами. От ветра по полю шли волны, как по морю, которое мистер Фолинс видел на картинках в книге, и в лицо упруго бил ветер, пахнущий не солью и прохладой, а теплым медвяным запахом разнотравья… Только когда его легонько тряхнули за плечо, мистер Фолинс понял, что задремал, сидя и уткнувшись лбом в колени. Он жадно втянул запах жареного мяса и почти выхватил протянутый ему кусок из рук Эобдура. Только потом торопливо закатал рукава рубахи до локтя, чтобы не заляпать их жирными пятнами. Роханец достал из седельной сумы крошечный мешочек с солью, поставил между ними. Мистер Фолинс, вгрызаясь в кусок, думал, что мясо не было приготовлено по всем правилам: где-то подгорело, где-то, может, и оставалось полусырым, да и кроме соли к нему полагалась зелень и травы для остроты… И всё-таки он в жизни не ел ничего вкуснее. Хоббит, за неимением салфеток, то и дело облизывал жирные пальцы. По руке, к локтю скользнула струйка сока из мяса, и, прежде чем мистер Фолинс успел отреагировать, Эобдур осторожно ее стер, а потом снова отстранился. Но взгляд не отвел, смотрел на хоббита, пристально и как-то странно, так, что хоббиту стало жарко. Хотя, может быть, жарко ему стало просто от близости огня и горячей еды. — Ты так на меня смотришь, уважаемый, будто ты моя нежно любимая тетушка, и я вот-вот услышу лекцию о том, что у меня чудовищные манеры за столом! — Мистер Фолинс демонстративно ещё раз облизнул пальцы и вытер ладони о штаны. — Да у меня такие же манеры, — фыркнул роханец и, так же напоказ, облизнул свои пальцы. Это было крайне бескультурно, совершенно неподобающе и почему-то так завораживающе, что хоббит застыл, глядя на человека, не в силах ни пошутить в ответ, ни отвернуться. Самым кошмарным в этой ситуации было то, что хоббиту почему-то на какой-то миг тоже захотелось облизнуть чужие пальцы, просто так. И бедный мистер Фолинс очень надеялся на то, что об этом его странном желании никогда никто — а особенно Эобдур! — не узнает. После ужина они выкурили на двоих одну трубку. Мистер Фолинс, глядя на кисет, прикинул, что трубочного зелья надолго не хватит, если бы он знал, что отправится в путь, взял бы с собой запасец побольше. Хотя… Рискнул бы он отправиться с роханцем, если бы всё случилось не так внезапно, и у него бы было время подумать? Ой, вряд ли. Конечно, он бы очень хотел, и даже, наверное, собирался бы в дорогу, но потом, скорее всего, под благовидным предлогом остался бы дома. Там, где все знакомо, где сыто, уютно и безопасно. Где можно спать не на жесткой земле, а в мягкой постели, где не надо мучиться от ломоты во всем теле после целого дня на коне. Дома было, безусловно, лучше, только мистер Фолинс ни о чем не жалел в этот вечер. Хоббит, почти сразу после выкуренной трубки начавший сонно клевать носом от почти непривычного уже чувства сытости и усталости, свернулся на земле в клубочек, накрывшись плащом. Зевнув, он ощутил, что Эобдур ложится рядом, почти вплотную, так, что мистер Фолинс чувствовал его дыхание на своей макушке, и накидывает свой плащ на себя и хоббита, укрывая обоих сразу, и от этого мимолетного почти объятия стало не то чтобы тепло — жарко. Особенно, когда роханец так и заснул, перекинув свою тяжелую руку через хоббита, будто неосознанно пытаясь защитить от неведомой опасности даже во сне. «Если бы я писал книгу, — думал мистер Фолинс, засыпая, — я бы обязательно написал и про это. А может, и не написал бы…». Изо сна его грубо вырвали, тряхнув за плечи. Он, можно сказать, и проснулся, только когда Эобдур уже усаживал его, сунув в руки свой кинжал, на дерево, в ствол которого мистер Фолинс вцепился, чтобы не упасть. Он даже спросить не успел, что случилось. Впрочем, и спрашивать не пришлось, хоббит сам понял, что на них напали. Наверное, их выследили-таки по дыму костра, который роханец ни за что не стал бы разводить, путешествуй он один. Хоббиту очень хотелось зажмуриться, как в детстве: «я вас не вижу, и вы меня не видите», отвернуться и не смотреть, что там происходит на поляне под деревьями, глядеть на то, как Эобдур отчаянно сражается с целой толпой — ну, или хоббиту просто так казалось с перепугу — орков, было слишком страшно. Только он не отвернулся, стиснул в руке роханский кинжал и, когда один из орков, пытающийся подобраться к Эобдуру со спины, оказался рядом с деревом, на котором прятался хоббит, мистер Фолинс не стал долго раздумывать просто потому, что думать тоже было страшно. Он покрепче сжал кинжал, и с криком спрыгнул на спину орку, всаживая ему в спину лезвие. Наверное, герои книг и летописей бросались на врагов красиво, и все их движения казались грациозными как танец. Мистер Фолинс же, вспоминая свой прыжок, всегда думал о том, что он свалился с ветки как мешок с навозом, который старый Тоби сбросил с телеги. И орка он тогда убил с первого удара только потому, что ему просто-напросто повезло держать кинжал так, что тот попал в нужное место. Хоббит, с большим, надо заметить, трудом выдернул кинжал из корчащегося тела, повернулся к Эобдуру, готовясь броситься на помощь, и успел увидеть, как тот, отступая от орков, срывает с шеи амулет и кричит что-то, кажется, по-эльфийски. Фродо Бэггинс, наверное, не только бы знал, что именно Эобдур закричал, но и на каком из эльфийских наречий. Мистер Фолинс такими обширными познаниями не отличался, зная на эльфийском только «Элберет»‎ и «Валимар — столица Валинора»‎. Он выронил кинжал, прижав ладони к глазам, и думал, что вспышка белого света выжжет ему глаза, ослепит, так же как орков, которые многоголосо взвыли от боли. Когда на поляне воцарилась звенящая тишина, хоббит рискнул оторвать ладони от глаз и проморгался. Зрение потихоньку возвращалось. На полянке, кроме них и нескольких тел, больше никого не было, орки исчезли. Эобдур стоял возле одного из убитых орков, внимательно рассматривая что-то. Мистер Фолинс увидел, что роханец смотрит на какую-то исписанную значками каменную пластинку, что орк носил на шее, подцепив ее лезвием меча. Клинок слабо, угасающе уже, светился голубоватым светом. Подходя ближе к человеку, мистер Фолинс едва не запнулся о тело убитого им самим орка, и торопливо отвернулся, не желая смотреть тому в лицо. К горлу подкатил кислый комок, руки затряслись, и, чтобы не думать о произошедшем, он выпалил первое, что пришло в голову: — Ты меня обманул. Эобдур повернулся к нему, на его лице было написано изумление. — Что? — Ты говорил, магия ушла вместе с эльфами. Но вот, сам колдовал, я же видел. Роханец невесело усмехнулся. Протянул хоббиту на ладони вырезанную из полупрозрачного светлого камня фигурку, та потемнела, как закопченная и треснула посередине. — Хотел бы я… Нет у меня таких сил. Я просто воспользовался тем, что было сотни лет назад заключено в амулете, и выжег его магию до конца, так что он теперь бесполезен. Это значит только одно, — Эобдур, намотав плащ на руку, с брезгливым выражением лица снял с груди убитого орка каменную пластинку и выдернул клинок из руки, что не успела закоченеть. — Их вела тьма. Он бросил вещи орка у своих ног, перехватил свой меч поудобнее. — Советую тебе, друг мой, отойти подальше, отвернуться. И уши заткнуть. Мне нужна голова вожака. Бороться с тошнотой у хоббита больше не вышло. Одна только малая кроха утешения была — пока его бурно тошнило в кустах, он, по крайней мере, не слышал, как трупу орка отрезают голову. Голову орка вместе со снятыми с трупов амулетами и оружием, которое тоже было сплошь покрыто какими-то чародейскими рунами, Эобдур сложил в один сверток. Туда же положил клочок пергамента, на котором набросал какое-то короткое донесение. Сверток он повесил на Охру, обнял коня за шею, шепча ему что-то на ухо, прижался лбом к голове коня, а потом отстранился и коротко хлопнул его по крупу. — Ну вот, — сказал Эобдур, глядя вслед скачущему коню, — скоро Рохан получит нашу весть. — Ты нашел всё, что нужно, и мы сможем вернуться? Мистер Фолинс, подумав, ещё раз прополоскал рот глотком воды из фляги, сплюнув на землю. — Нет, я пойду дальше на север. Но ты не переживай, впереди есть форт следопытов. Мы наверняка скоро встретим кого-то из них, и я попрошу его довести тебя до Шира, где ты будешь в безопасности. В первое мгновение хоббит обрадовался, представив себе, как еще немного — и он окажется дома. И тут же обругал себя за собственную радость. «Тоже мне, гордый потомок Хранителей!» — если бы мог, мистер Фолинс сам себе выдал бы затрещину, а то и две. — «Чуть запахло жареным, и ты сразу в кусты!». — Я пойду с тобой дальше, — сказал он, изо всех сил стараясь, чтоб его голос не дрогнул. — Я же тебе помог в этот раз? Куда, спрашивается, хоть в одном важном походе да без хоббита, верно? Эобдур долго молчал, глядя на него, потом улыбнулся, и у хоббита стало легче на душе — точно не прогонят. — Твоя правда. Тогда у следопытов нам придется тебе только оружие по руке подобрать.