Свой остров

7.

Спать не хотелось. Бывший солдат вернулся к развалинам, наладил себе освещение в виде светящихся шаров, парящих над руинами, и принялся разбирать завалы. Он «исчезал» вещи покрупнее, а мелкие поднимал и рассматривал, ища целое и годное. Времени уходило много, но это отвлекло от тоски и скребущего чувства потери. Поднялось, а потом попыталось сесть солнце, но Роан запретил ему. И день длился, пока руины не был разобраны. Оказалось, что большинство рукотворных вещей не пострадало. Роан сложил их в отдельную кучку и начал заново возводить стены. Перепробовал много вариантов – открытую галерею, по сути - просто крышу на столбах, многоэтажную конструкцию с дюжиной балкончиков и переходов, соединенные застекленными коридорами отдельные домики. А в итоге все равно поднял над землей белые стены замка с двумя маленькими башнями. И тогда снова пришла Лум. Улыбнулась, указала на замок и кивнула: «Хорошо». Роану показалось, что он услышал это слово. Но, наверное, просто показалось. Сегодня Лум была похожа не на сестер или братьев, а на маму. И ни одной чертой не напоминала ту, в пещере. Вместе они обошли все комнаты, расставляя сохранившиеся вещи, иногда девушка чего-то касалась и делала жест, который он понимал как «лучше вон туда», и Роан переставлял шкаф или стол. И все чаще слышал несказанное. «А вот это должно стоять тут». - Пожалуй, - согласился Роан и передвинул мозаичный столик к окну, где солнечный свет красиво играл на мозаике. «У тебя хорошо получается». Роан решил задать прямой вопрос: - Ты говоришь мыслями? – ответный кивок. – Но почему раньше не говорила? «Не было необходимости, и ты не слышал». - Понятно. Кто ты, Лум? «Память». Роан нахмурился. - Не понимаю. Чья память? «Память о тебе. Родных, близких, друзей». - Так вот почему ты иногда похожа на них… Когда ты приходишь, это значит кто-то из них меня вспомнил? «Не совсем так. Я прихожу, когда тебе нужна поддержка, подпитка, сила. И ты черпаешь ее из памяти живых. То у одного, то у другого - они помнят тебя по-разному и по-разному поддерживают». - Постой… подпитка? Так мы с Гаэннари… растем как трава из памяти живых? А что будет, когда нас забудут? У нее стал такой вид, словно Лум пыталась понять, что именно он спросил. А потом она вдруг тряхнула головой: «Прости, ухожу. Твоему другу я нужна больше, чем тебе» - и прежде, чем Роан воскликнул «Я иду с тобой!», посмотрела на него так, что бывший солдат понял – сейчас нужно просто отпустить ее. Девушка уже шла к двери; шагнула за порог, исчезла. Скрипнула закрывающаяся дверь. И Роан остался один. Одиночество ощущалось слишком остро. Роан понял это, когда попытался заполнить пустоту после ухода Лум ненужными и неважными делами. Дела сыпались из рук, как мелкий бисер: плетение путалось, концы бечевок цеплялись за пальцы и пуговицы на рубашке, попытка разбить садик у дома закончилась созданием нескольких непонятной породы деревьев с тусклыми листьями и тонкими стволами, не способными удержать тяжелую крону и гнущимися к земле. Желание починить треснувший порог вручную закончилось классическим ударом молотком по пальцам. Роан бросил инструмент, вытер потный лоб рукавом, повернулся спиной к дому. Хотелось чего-то… Он не мог понять – чего, и потому просто сделал шаг, а потом еще один. И пошел куда-то, без цели и смысла, медленно, наматывая тропинку, как суровую нить, на веретено своей тоски. Тропинка привела на берег, к апельсиновым деревьям. Роан сел на песок, задрал голову и стал рассматривать их. Такие разные. Стволы... один чуть толще, но глаже, а другой корявее. Ветки одного почти строго параллельно земле, а у другого тянутся вверх. Листья... даже листья разной формы. У второго дерева более округлые. А ведь он не мог уже сказать, какое - чье. Бывший воин обнял плечи руками и понял – его трясет. Он поднял руку к лицу – пальцы дрожали, и не просто так, а ритмично. Едва заметив ритм, он начал ощущать его во всей полноте. Три коротких содрогания, одно долгое, продолжительное, снова короткое и два долгих. Та-та-та, ти-и-та, та-та. Роан отстучал этот ритм ладонью по песку. От этого стало немного легче. Он простучал снова. Да, так лучше, только звук должен быть другим. Роан поискал глазами какой-нибудь «звонкий» предмет, не нашел, и, недолго думая, создал маленький «песчаный барабан», с какими давали уличные представления золотокожие представители племени тоху. Барабан звучал хорошо, даже воздух зазвенел от ритма, но показалось, что надо громче. Роан ударил по натянутой коже сильнее – не помогло. Он не стал морочиться, создал барабан побольше, и на всякий случай еще один, гигантский. Сделал и барабанные палочки с шариками на конце, как у тоху. Стучать ему понравилось, хотя Роан провозился долго, прежде чем понял, как удобно держать палочки и как правильно стучать, чтобы звук выходил звонким или глухим, долгим или коротким. То ли барабаны обладали такой отзывчивостью, то ли он управлял звуком с помощью здешней силы, но в конце концов Роан начал слышать не только ритм, но и мелодию. Она создавалась голосами трех барабанов, разными, как голоса разных людей. Трех показалось мало и он сделал еще два, и третий – стеклянный, но тут же понял, что зря: ударить по нему как следует он боялся, а без этого звук выходил слишком тихим. Роан не стал исчезать его и добавил к созданному «кругозвон» - металлические шары на подставке, в которые тоже можно было бить палочками. Звон и стук дополняли друг друга и приносили какое-то особенное удовлетворение. Роан отчаянно колотил по барабанам и шарам, сначала стараясь придерживаться ритма, потом ища новый, в котором растворилось бы скребущее чувство. Иногда получалось, и мурашки счастья прокатывались по коже, в душе словно вспыхивало солнце и дрожь, теперь уже непрестанная, заставлявшая стучать зубами, прекращалась. Но ненадолго, поэтому Роан продолжал играть. Барабаны тоже дрожали, словно им передалась лихорадка Роана и, кажется, дрожала земля – так сильно, что раскачивались апельсиновые деревья. Ему было все равно. Пусть дрожит, пусть деревья повалятся, выворотив наружу корни, пусть река захлестнет их волнами и унесет. Может, тогда станет не просто легче, а он наконец освободится от того, что тяготило… Но не выходило – снова и снова вспоминался уход Лум и его собственное одиночество. По-настоящему легче стало, только когда начали приходить и другие воспоминания – о том, что было до Острова. Память была разной, как деревья на берегу. Вот он мечется, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры, понять, как существовать дальше после травмы отца. Гаэннари не раз и не два вытаскивал его в те дни из таверн, не позволяя заглушить горе и растерянность вином. Poану было тридцать три, и жизнь его до этого ни разу не менялась. Именно Гаэннари, богатый и беспечный двадцативосьмилетний парень сумел промыть другу мозги. И подтолкнул к мысли искать собственную работу: до этого Роан помогал отцу в конюшнях, но на этой должности его не оставили. Но перемены в жизни Роана не изменили жизни Гаэннари. Как-то раз Гаэн пришел в гости к другу вечером и стал взахлеб рассказывать о своих успехах. Именно его выбрали исполнять роль Вечного Короля в пьесе маленького театрика, на нужды которого он тратил кучу денег. И выбрали не из-за них, а по таланту. Сам директор театра сказал ему так. А еще Гаэн может написать пьесу. Даже уже начал писать, это история о двух друзьях. Он стал читать другу скучную трагедию, которая все никак не кончалась, спрашивал его мнение, и, не давая вставить ни слова, продолжал читку. У Роана закрывались глаза. Он рано встал, и назавтра предстояло подняться до рассвета на тренировку отряда – поэтому его не хватило надолго. Перебив друга, он сказал: - Прости, мне спать хочется до смерти. Гаэн сразу поднялся, сгреб в кучу листки с пьесой. - А чего сразу ни сказал? – и, произнося это, он улыбался. Почему-то Роана возмутила эта улыбка. Словно хотелось, чтобы друга задели его слова, вывели из равновесия и поубавили счастливого пыла. - Не хотел тебя расстраивать, - со злостью ответил наемник. - Чем? Я все равно расстроен, что мешал тебе отдыхать. - А сам догадаться не мог? - начал Роан и осекся. Так и закончился тот разговор. До этого и после этого было много разного. Они выручали друг друга, но порой словно натыкались на стену. Роан с трудом, но привык к новой жизни, вошел в колею. Гаэннари не менялся. Он то и дело чем-то увлекался и старался, чтобы друг хоть как-то поучаствовал в каждом увлечении: разгадывании шарад и загадок, собирании мистических сказок, стеклодувном деле, поиске редкой книги для коллекции отца или особенных подарков для девушек на День Любви. Но сильно не настаивал, потому что у Роана больше не было на это времени. В конюшнях он мог уходить и приходить когда пожелает; сейчас его жизнью правила дисциплина. И вместе с нею пришло понимание: многое просто не является жизненно необходимым, а значит, не стоит тратить на него время. И Роан стал отказываться. Гаэн принимал отказы легко – но между друзьями все же возникло напряжение. Развиться во что-то большее оно не успело – к тому моменту стало ясно, что алак подточил разум родителей Гаэна и его жизнь тоже резко изменилась. …Роан вспоминал многочисленные увлечения Гаэннари и немногие свои. Слова товарища: «Как мы друг без друга будем обходиться за Краем?», и как ухватился за этот шанс, предложив пойти в Храм и заплатить за общее посмертие. Вспомнил своих и его родителей и подумал, как сейчас грустно родным Гаэна, ведь у них нет других детей... Но эта печаль оказалась слишком болезненной, и он отмахнулся от нее новой трелью. Кажется, солнце вставало и садилось несколько раз. В стук барабанов Роан смог вложить все. И свою обиду, и свое непонимание, и надежду. Бывший наемник не ощущал усталости, но постепенно словно черствел от звуков и ритмов, от их безыскусной простоты. Он останавливался ненадолго, чтобы создать невиданные, небывалые инструменты и потом проверить, как они звучат. Лучше всего вышло с полым металлическим многогранником, каждая грань которого была толще или тоньше другой, и удар по одной заставлял отзываться и прочие. Ритмы делались все причудливее и страннее, воспоминания - все отчетливее. Эта отчетливость отвлекала. Роан стал останавливаться, чтобы пережить, переждать волну очередного воспоминания: встававших перед ним как наяву родных – в обычных ситуациях, вроде похода в лавку или ужина. Необычными были иногда цвета – резковатые, режущие, и то, что в воспоминаниях люди выглядели ожившими рисунками с размытыми контурами. Себя он, конечно, не видел, только слышал собственный голос. А потом и вовсе исчез из этих картинок. И когда младший брат Роана, Нимме, и его жена, идущие куда-то по вечерней улице, стали обсуждать его, услышал: - Он был хорошим человеком. - Никудышным он был человеком, - возразила брату жена. – Мог бы дать тебе больше денег. - Нельзя так говорить, Нея! - Это еще почему? Потому что он умер? Лучше он от этого не стал! Роан был так потрясен, что на несколько минут перестал слышать их. А когда смог снова, речь шла о другом – переезде в более престижный район, возможности получить более высокий ранг в торговой гильдии, предстоящем городском празднике… Брат с женой следовали по улице, и Роан - за ними, словно они несли его с собой. Зашел вместе с братом в Гильдию заплатить взнос, в какой-то кабачок, а потом видение погасло. Роан не знал, что думать. Это явно было не воспоминание, а событие из поздних дней, когда его уже не было в Большом мире. Но как объяснить, что он помнил это событие? По ощущением – именно помнил, в деталях, четких и ясных, со всеми этими странными цветами и смутными, как во сне, контурами. Отчаянно захотелось поговорить об этом с Гаэннари. И не только об этом. В конце концов, они же друзья и если не молчать, то во всем можно разобраться. Роан оставил свои барабаны и отправился в гости.

8.

Друг сидел на пороге своего дома и выглядел нехорошо. Круги под глазами, неудобная поза, которую он почему-то не хотел сменить на удобную, и тень, что бросал на него козырек над крышей, как оказалось, скрывала больше, чем давала видеть. Когда Роан подошел, то заметил, как похудел Гаэннари – одежда висела на нем нелепой тряпкой, яркий цвет вышивки на воротнике сделался тусклым, края рукавов и штанин висели клочьями, словно обтрепались от времени. Откуда-то несло горелым. - Гаэн! – позвал гость. – Что случилось? Друг поднял голову, долго смотрел, точно не узнавая, потом тряхнул головой: - Я сжег кашу. Так обидно. Но голос был совершенно равнодушный. - Да ветер с ней, с кашей, с тобой что случилось? Выглядишь как после гонцовского эликсира, - Роан тут же уточнил: - Даже еще хуже. Друг неожиданно усмехнулся и от этого почему-то стал выглядеть почти прежним: - А ты теперь музыкант? - Совсем нет. Я тебе не мешал? Наверное, слишком громко, раз и тут было слышно... - Ты не мешал, - перебил Гаэннари, - но твоя музыка… она странная. От нее просыпается память. - И у тебя тоже? – обрадовался Роан. – Слушай, я вспоминал брата и его жену, которые говорили о моей смерти. Но я же не мог этого помнить! - Вот и я не могу… - Гаэннари нахмурился. – Я же не видел этого со стороны. Даже понять не успел. Нож в сердце – это быстро. - Нож? Так ты… вспомнил свою смерть? – Роан сел на землю рядом с другом. – Но почему? - И я себя об этом спрашиваю. Думаю, это все твой ритм. Он пробуждает. - Постараюсь играть потише, - пообещал Роан. - Не надо потише, - не согласился Гаэннари. – Конечно, неприятно вспоминать смерть. Но после этого легче. Роан не понимал, как может быть легче от такого воспоминания, но спорить не стал. - Знаешь, мы же разные, - сказал друг, неожиданно меняя тему разговора. – Может, напрасно заплатили, чтобы после смерти оказаться в одном месте, а не в разных? Слишком мучительно… - Мучительно? Разве первые несколько дней… - Да, - перебил Гаэннари, - но только они. Потом все изменилось. При жизни не было так… невыносимо. - Наша дружба невыносима? – уточнил Роан, ощущая, как поднимаются из глубины обида и боль, и новая порция того, что заставляло его лупить по барабанам. - Нет, что ты, - Гаэннари снова улыбнулся, но слабо и жалко, - мои увлечения. Все то, чем меня тянет заниматься, словно… словно я - это много разных людей. Воспоминание о смерти их успокаивает. Он потер щеку со скребущим звуком. - У меня щетина растет. И в доме потолки опустились, а стены стали кривыми. У тебя нет? Роан с удивлением посмотрел на дом. Снаружи никаких искажений заметно не было. Разве что черно-белый камень стен стал ближе к серому и одно окно словно сползло по стене ниже к земле. - В последний раз все было в порядке… Ты жалеешь, что мы тут вместе? - Нет, - твердо ответил друг. – Но я хотел бы знать, что было бы без всего этого. Жрецы обещают каждому после смерти свой отдельный закраинный Малый мир, а тому, кто хочет покоя – небытие. А вдруг есть что-то еще? - Шим или Ирем? – напомнил Роан. - Да. Например, они. Я же просто пошутил тогда, сказав, что мы друг без друга в посмертии не обойдемся. Уверен, настоящее никогда не кончается, и дружба не кончилась бы со смертью. И никто же не думал, что смерть придет так быстро. Может, поэтому все так неверно… Прозвучали легкие шаги. От калитки шла Лум, серьезная, даже хмурая, не похожая больше на родных Роана. Но Гаэннари, увидев ее, просветлел лицом. Подвинулся и девушка села рядом с ним, взяла за руку. Гаэн кивнул, словно отвечая на слышный только ему вопрос, и Роану опять стало одиноко. Его Лум едва заметила. Стоило подумать об этом, как она повернула к нему голову. «Я вижу тебя, но я для тебя бесполезна, а ему нужна. Только меня слишком мало для него. Отдам все – и все равно будет мало. Понимаешь?» Он не понимал и сделал единственное предположение: - Почему? Его забывают? «Нет, помнят. - Она помолчала. – Память живых поднимает мертвого. Память без скорби меняет его. Но Гаэннари не может измениться». - Я не понимаю, куда мне меняться, - вмешался Гаэн, который, кажется, слышал всю беседу. – Здесь нет для этого места. Слишком тесно. Мне помогает только… смерть, - он усмехнулся. – Только память о ней раздвигает пределы. Словно что-то, ставшее уже ненужным, наконец, уступает, освобождая место… Ты разрешишь мне тоже постучать на твоих барабанах? Роан оглянулся, размышляя, перенести ли сюда инструменты или позвать друга с собой. Но Гаэннари выглядел слишком изможденным, чтобы куда-то идти, - Разрешу, конечно. Сейчас. Он сосредоточился, вспоминая в деталях свои барабаны. Большой и гулкий, которого Роан не касался слишком часто, как не решаются обратиться к важному вельможе. Маленькие, звонкие, пронзительные - как играющие дети. Кругозвон. И даже стеклянный, хотя от него не было толку. Места для всех едва хватило во дворе дома Гаэннари. - Ну вот. И это, - он протянул другу палочки. - Попробуй. Гаэн встал с порога и взял деревяшки, подошел к барабанам. Осторожно, словно пробуя вкус незнакомого блюда, тронул палочкой натянутую кожу. Роан помнил звук и знал, каким он будет, но услышал совсем другой. И когда Гаэннари коснулся второго, маленького, барабана, и из этого извлек незнакомый по тембру звук, низкий, похожий на стон, Роан уже не удивился. Кажется, Лум сказала что-то, и Гаэн протянул ей вторую палочку. Звуки, которые извлекала из барабанов девушка, были четкие и короткие, словно спешащие куда-то, или как стук о камень рассыпанных бусин. Роан постоял немного и понял, что он тут больше не нужен. Почему-то это не было обидно. Он отошел, сначала на несколько шагов, осторожно, точно боясь вспугнуть робких зверьков, потом решительно зашагал прочь и как-то сразу перестал слышать звуки за спиной. Это было единственное, о чем он немного жалел, потому что надеялся, что что-то в нем пробудится от трелей друга или хоть умрет, освобождая место новому. Но может быть, так было лучше.